Мемуары - Христофор Греческий и Датский

(который позже принял титул маркиза Милфорд-Хейвена). Она была тогда словно девочка, которую выпустили из школы, ее лицо утратило печальный вид. Она и королева Александра были двумя самыми красивыми женщинами на свадьбе: императрица в туманно-голубом наряде и королева Англии в платье из аметистовых страз, аметистовом ожерелье и диадеме.

По случаю бракосочетания и празднеств было большое семейное собрание. В течение нескольких дней длились обеды, балы и гала-представления в опере.

Это было в 1903 году. На днях я наткнулся на фотографию гостей и понял, что почти половина из них погибла насильственной смертью. Император, императрица, их дети, Великая княгиня Елизавета и несколько русских Великих князей были убиты во время революции. Был убит мой отец, несколько английских гостей и один или два немецких принца погибли во время Первой мировой войны.

Хорошо, что мы не умели видеть будущее, это омрачило бы всю радость.

У Андрея и Алисы было две свадебные церемонии, первая в протестантской церкви и вторая в русской церкви с греческими православными обрядами. Во время службы русский священник задает невесте два вопроса: по доброй ли воле она согласна выйти замуж и не обещала ли она руку кому-либо другому.

Поскольку моя невестка была глуха, накануне ее тщательно учили, что надо говорить, но даже в этом случае в последний момент она так нервничала, что перепутала вопросы и дала ответы в неправильном порядке, к ужасу священников и бурному веселью гостей.

Сестра моей матери, герцогиня Вера Вюртембергская[71], присутствовала на свадьбе, и мы с братьями безжалостно дразнили ее. Ее внешность казалась нам невероятно забавной, она была маленькой и толстой, с толстым круглым лицом в очках, с коротко стриженными волосами. Ее шляпы и даже диадемы всегда крепились к голове на резинках.

На одном из семейных ужинов после свадьбы брат Георг сидел рядом с ней и во время паузы снял с нее диадему и надел себе на голову. Все засмеялись, в том числе и тетя Вера, хотя и поклялась отомстить виновнику.

И она попыталась сделать это чуть позже, когда жених и невеста отправлялись в свадебное путешествие. Мы все собрались у входа, бросая им вслед рис, когда кто-то сбил бедной тете Вере очки, которые разбились вдребезги о каменные ступени. Она быстро обернулась и, предположив, хотя она не могла ясно видеть без очков, что снова виноват Георг, нанесла внушительный удар стоявшему прямо за ней человеку.

К сожалению, это был не Георг, поскольку тот постарался ускользнуть из зоны досягаемости, а британский адмирал Марк Керр[72], которому досталось вместо него!

Еще одной свадьбой, которую я очень хорошо запомнил, было венчание моего брата Николая с Великой княжной Еленой, дочерью Великого князя Владимира, в августе 1902 года в Царском.

На невесте было старинное русское придворное платье из глазета, поверх которого надевалась мантия из малинового бархата длиной двадцать ярдов с широкой окантовкой из горностая и накидкой из такого же меха, спадающей с плеч. Вес этого наряда был настолько велик, что ей было почти невозможно двигаться в нем, и, когда она преклонила колени у алтаря, ее буквально пригвоздило к полу, и шаферам пришлось поднять ее.

На ней был великолепный убор из бриллиантов, завещанный Екатериной Великой всем невестам Императорской семьи, ожерелье, сверкающее и каскадом ниспадающее на плечи, огромные серьги-капли, браслет из трех рядов бриллиантов, брошь, которой застегивалась ее мантия, и венчальная корона.

Двадцатью пятью годами позже мне снова живо вспомнилась эта свадьба.

Я сидел в нью-йоркском офисе известного ювелира Пьера Картье, когда он внезапно сказал:

— У меня есть кое-что, что я хотел бы вам показать.

Он достал из своего личного сейфа обтянутый бархатом футляр, положил его на стол и открыл. Внутри была корона, составленная из отборных бриллиантов.

— Вы узнаете ее? — спросил он.

Я молча кивнул, меня захлестнула волна воспоминаний о прошлом. Это была свадебная корона Романовых[73]. Моя мать венчалась в ней, и ее мать тоже, в ней венчались все дочери императорской семьи. Комната внезапно наполнилась призраками давно умерших невест.

— Я нашел ее в Париже совершенно случайно, — сказал мне г-н Картье. — Я проезжал мимо антикварного магазина, когда увидел ее в витрине, и сразу догадался, что это такое, зашел и купил. Антиквар сказал мне только, что ее продали большевики. Он не знал, как корону вывезли из России.

Г-н Картье добавил, что у него уже было несколько возможностей продать некоторые камни по отдельности, но он отказался это сделать.

— Я сохраню корону в неприкосновенности до реставрации Императорского дома, — сказал он. — А затем сам преподнесу ее императору.

Но, увы, это было десять лет назад, а корона до сих пор покоится в сейфе!

У моей матери было несколько красивых драгоценностей. Ее коллекция рубинов была знаменита, поскольку отец с удовольствием дарил их ей, говоря, что из всех камней они больше всего подходят ее белой коже. У нее также было несколько превосходных изумрудов, один из них был кабошоном размером с яйцо ржанки.

Когда мне было восемнадцать, я однажды одолжил этот камень, чтобы надеть его, когда участвовал в мазурке в Афинах. Мы все нарядились в старинные польские костюмы, соответствующие танцу, и драгоценности были необходимы. Изумруд был одолжен мне со многими предписаниями «беречь его», и я прикрепил его как брошь к своей шляпе.

Мазурка прошла без происшествий, и я стоял, разговаривая с некоторыми людьми, когда ко мне подошла моя невестка, супруга брата Николая.

— Какой прекрасный изумруд у тебя в шапке, могу я взглянуть на него?

Она едва взяла его в руку, когда, к моему ужасу, камень выпал из оправы.

Изумруды, в отличие от алмазов, являются наиболее хрупкими из драгоценных камней, и их можно разбить, как стекло. Мы все стояли буквально окаменевшие от ужаса, наблюдая, как он катился по ковру до самого края мраморного пола. Затем, к моему неописуемому облегчению, он остановился и остался лежать неповрежденным.

Кажется, что драгоценностям моей матери суждено было переживать приключения в моих руках. Много лет спустя мы с ней остановились в Париже, когда ей пришлось вернуться в Грецию раньше, чем она планировала. Я должен был присоединиться к ней там неделю спустя, по пути сделав остановку в Риме. В последний момент она вспомнила, что ее знаменитый изумруд хранится у Картье в Париже, и попросила меня забрать его, как только он будет готов, и привезти его ей в Афины.

— Я собираюсь подарить его Тино на его серебряную свадьбу… Но, что бы ты ни делал, не теряй его, — умоляла