Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Черт возьми, что за жизнь у нас нелепая! Проводим время на улице, на стороне, а дома каждый сидит взаперти, отдельно… Под замком – как в тюрьме! Слушай, милая, приходи ко мне нынче ночью. Или давай, я сам – к тебе…

– Что ты, что ты, – испуганно затрясла она головой, – как можно!

– Но почему? Если ты меня действительно любишь… Двери-то наши – рядом.

– А про папу ты забыл? Он же ведь не спит.

– Как не спит? Хотя – да… Я тоже как-то заметил. У него что же, манера такая? Он, может, болен?

– Да нет, – сказала Наташа, – это у него недавно началось. С тех пор, как ты появился.

– Значит, все – из-за меня?

– Ну да. Как ты не понимаешь!

– Но чего он боится-то?

– Да вот именно этого… – Ресницы ее дрогнули, на щеки взошел медленный румянец. – Того, о чем ты только что говорил… Папа тоже ведь не дурак! И он теперь специально не спит – следит за нами. Караулит каждую ночь! А днем – отсыпается. Из-за этого он и на службу перестал ходить; взял внеочередной отпуск за свой счет…

Разговор этот велся глухо, на полутонах. Покосившись на дверь, Наташа поморщилась. И потом – просяще, поспешно, ласково сказала в половину голоса:

– Знаешь, мне и сейчас не хочется, чтобы нас видели вместе. Все-таки – поздно! Сделаем так: я войду, а ты покури тут, побудь. И погодя – через полчасика… Ладно?

Обстоятельства эти вскоре стали известны и моей матери, и однажды, при встрече, она спросила меня:

– Что у тебя происходит с Наташей?

– Да ничего особенного, – пожал я плечами, – дружим… гуляем…

– Смотри! – Она погрозила пальцем. – Не испорть девочку. Наташка ведь еще маленькая, глупая, еще даже школу не кончила.

– Я вовсе не собираюсь ее портить, – возразил я, смутясь и одновременно раздражаясь. – С чего ты это взяла? – И потом – потянувшись за папиросами: – А кстати, сколько же ей лет?

– Семнадцатый пошел…

– Ну, не такая уж и маленькая, – пробормотал я, закуривая.

– Но все же – еще несовершеннолетняя, учти, – сказала строго мать. – Тут ты можешь нарваться на историю… А тебе только этого не хватает! Почему ты всегда ищешь сложности?

– Ничего я не ищу, – отмахнулся я. – И вообще, кто тебе сказал – Ягудас?

– Да, – кивнула она. – Звонил на днях. Он беспокоится. Боится тебя… А я теперь тоже боюсь – за тебя самого!

– Что это вы все такие напуганные? – сказал я. – Не пойму. В чем, собственно, дело? Ну, есть девочка… Неиспорченная, кстати! И у нас с ней – хорошая дружба. Скорее даже – любовь… Да, да, любовь!

– Любовь под одной крышей, – сказала, поднимая брови, мать.

– А хотя бы. Какая разница? Если все у нас с ней пойдет хорошо и если я, в дальнейшем, развернусь, устроюсь…

– А как у тебя вообще дела? – перебила она меня. – Есть какие-нибудь новости?

– Да пока никаких, – признался я нехотя, – но, с другой стороны, это понятно. Я ведь только еще начинаю: разношу по редакциям стихи, знакомлюсь со средой. В моем деле очень важны творческие контакты, – надеюсь, ты понимаешь? Ну вот… А на это требуется время.

– Между прочим – о контактах, – сказала она быстро. – Чуть не забыла… Прости! Я недавно разговаривала – знаешь с кем? С Василием Казиным. Есть такой поэт.

– Ну как же – Казин! Поэт знаменитый! И если не ошибаюсь, он знал когда-то отца?

– Они вместе начинали, – пояснила мать, – еще в период «Кузницы». И вообще дружили. Ах, тогда веселая была пора! Казин бывал у нас, даже ухаживал за мной…

– Ага! – Я прищурился усмешливо. – Интересно.

– Так вот, он будет рад с тобой повидаться. Узнал, что ты пишешь, и заинтересовался. Я дала ему телефон и адрес. Но что ты все ухмыляешься?

– Просто так, – сказал я, – без задней мысли. Но, конечно, подумал кое о чем… Подумал…

– О чем же? – спросила она подозрительно.

– Да хотя бы о том, как несправедливо все устроено. В сущности, каждый ведь – грешит, позволяет себе, что хочет. Но почему-то позволяет именно – себе, а не другим! Другим – нет… Тут сразу же начинаются проповеди.

– Но при чем здесь Казин? – спросила мать растерянно и словно бы смущенно. – Если ты полагаешь…

– Я вовсе не о нем, – сказал я, – и не о тебе… Я – в принципе! Ведь что сейчас творится? Все почему-то восстали против нашей любви, и все в ней видят только плохое. А на наши чувства всем, в сущности, плевать! Почему? Может, потому, что каждый судит по себе? Взять хотя бы того же Ягудаса… Он что, по-твоему, святой?

– Да уж нет, – усмехнулась она, – никак. После развода с Наташиной матерью у него было много историй. Доходило даже до скандалов… Я кое-что знаю, все-таки – соседи.

– Ну вот. А тут он, видишь ли, против!

– Что ж, он отец. И, согласись, имеет резон…

– А-а-а, резон, – запальчиво возразил я. – Какой резон? А впрочем, конечно. У него есть какие-то свои расчеты… Может, он мечтает о другой партии для Наташки… Словом, я его лично не устраиваю, понимаешь, – лично!

И, затянувшись, закутавшись в дым, я погодя спросил, заглядывая ей в лицо:

– Ну ладно, он – это дело особое… Но ты-то, ты-то чего боишься – а? Скажи!

– Ах, не знаю, – сказала она, отводя и пряча взгляд. – Достаточно того, что Наташа – из этой фамилии, из этой среды… Не связывайся ты с ними, ради бога! – Она как-то вдруг посерьезнела, погрустнела, завяла. – Во всяком случае, я предвижу неприятности… И если Ягудас против, как ее отец, то я тоже против – и очень! – как твоя мать.

* * *

В тот же вечер ко мне в комнату заглянула Наташа. Я обрадовался – и удивился. Этого почти не случалось; за время нашего знакомства (а прошел уже месяц) она была у меня дважды – и то лишь украдкою, второпях…

– Папу вызвали в министерство, – сообщила она, – какое-то у них там совещание, что ли. Он не хотел, отнекивался, но – пришлось… Так что мы теперь вольные птицы!

– А когда он вернется? – задал я классический вопрос.

Я в этот момент как раз работал, отшлифовывал стихотворение (еще теплое, недавно только родившееся и, по-моему, лучшее из всего, что я написал в ту пору). Стихотворение было суровое и слегка печальное, о прощании с юностью, о возвращении в Москву после долгих странствий… Я