Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль
— Алексей Сергеич давненько связан с потусторонними силами, и он не откажет мне, если я попрошу его подсказать мне хорошего медиума. Мне как раз завтра надо побывать в городе…
Утренним поездом сенатор отъехал в Петербург, а через день-два, усталый, вернулся в Романщину, обмахиваясь шляпой:
— Ну и жарища сегодня. Поздравляю. Успех обеспечен.
— Да что вы? Уверены, Николай Борисыч?
— Вполне. Ермолов сказал, что в Царском Селе есть такой частный фотограф Анисимов, у которого немало поклонников в самом интеллектуальном обществе столицы. Недавно, говорят, ему даже во время сеанса удалось не только вызвать дух графа Бенкендорфа, но он даже заснял его на фотокарточку, а теперь торгует шефом жандармов по трешке за штуку… Вот и адрес этого Анисимова, только прошу вас, Юлия Николаевна, не афишировать свой визит, все должно быть шито-крыто.
— Не сомневайтесь в моей скромности…
Мадам Паткуль даже не позволила мужу провожать ее до станции Луга, но визит в Царское Село слишком затянулся, она не возвращалась день, два, три… пошел пятый день!
— Я начинаю волноваться, — говорил Владимир Паткуль сенатору Якоби. — Знаете, сама обстановка интимеса… гасят свет, голоса… шуршания… как бы чего не вышло!
— Не волнуйтесь, — утешил его Якоби, — Анисимов женат, и ни одна его клиентка еще не писала на него жалоб…
Наконец Юлия Николаевна вернулась, еще от калитки усадьбы она расстегнула жилет, сбросила шляпу и перчатки, решительно устремленная — вперед, вперед, только бы войти в дом.
— Не подходите ко мне! — крикнула она. — И чтобы никаких больше вопросов. Все скажу потом. Только не сейчас…
Женщина стремительно прошла в спальную, одним рывком опустила на окна плотные шторы, ничком рухнула на постель и мгновенно уснула как убитая.
— Странно, — заметил сенатор Якоби…
В доме все ждали ее пробуждения, Юлия Николаевна проснулась ближе к полуночи и вышла к чайному столу, оживленная.
— Ну, вот и все, — заявила она, — а маркиз Иван Иваныч шлет своим потомкам самый сердечный привет…
— Да не томи душу, — взмолился перед нею Паткуль. — Ответь главное: сообщил ли он, где зарыл фамильные сокровища?
Юлия Николаевна обвела всех просветленным взором:
— Да, конечно! Клад уже в наших руках.
— Слава Богу, — перекрестился Паткуль. — Хоть не даром ездила, а то ведь я тут с ума сходил! Нет и нет… Право, не знал даже, что и думать… Копать-то узнала ли где?
Юлия Николаевна объяснила, почему так долго задержалась.
— Оказывается, это все не так просто. Маркиз ни в какую не поддавался на уговоры Анисимова явиться перед нами, а когда его спросили по поводу клада, он даже бранился, употребляя при том некоторые… нефранцузские выражения. Наконец, когда я расплакалась, он сжалился и сказал, чтобы я срочно возвращалась в Романщину, он явится мне во сне и все расскажет. Вот я и спешила поскорее уснуть.
— Приснился он тебе?
— Почти сразу. Очень элегантный мужчина.
— Сказал?
— Да, ничего не скрывал. Теперь дайте бумагу и карандаш…
На чистом листе бумаги возник загадочный кружочек.
— Что это? — хмыкнул сенатор Якоби.
— Дуб.
От этого дуба карандаш вывел длинную прямую линию.
— А это что? — спросил муж.
— Тень.
— Какая тень?
— Тень от дуба ровно в полдень.
— А что же делать далее? — спросил Якоби.
— Там, где в полдень кончается тень от дуба, следует отмерить тридцать шагов вперед, затем обратиться лицом к скотному двору и отсчитать еще тридцать шагов… Там и клад!
Вся семья Паткулей, включая детей и прислугу, высыпала во двор, а гувернантка, чопорная, сказала:
— Все это очень мило, но… но… но…
— Копать безо всяких «но», — отвечали ей.
— Да что вы собираетесь копать, если в Романщине давно не растет ни одного дуба, а скотного двора нет и в помине.
— В самом деле, — сказал Якоби, — если дуб и существовал при жизни маркиза, то потом его, наверное, спилили.
— В чем дело? — сказала гувернантка. — Если дуб спилили, значит, после него должен остаться пень.
— Верно! — обрадовался Паткуль, и все силы благородного семейства были направлены на отыскание пня…
— Нашла-а-а, — вдруг закричала кухарка.
Все кинулись к ней, и возле старой веранды, в гуще крапивы, действительно был обнаружен полусгнивший пень.
— Вот и все, — сказал Паткуль и зашагал.
— Подожди до полудня, — остановила его жена.
Стали ждать полудня, а гувернантка, язва такая, сказала:
— Как же вы, господа, собираетесь отсчитывать тридцать шагов от точки окончания тени, если вы не знаете высоту дуба?
— Опять неудача, — огорчился Паткуль.
— Наконец, где же скотный двор? — намекнула гувернантка.
— В самом деле — где был скотный двор?
— Там же, где и дуб, — раздраженно отвечала мужу Юлия Николаевна. — Чем задавать глупые вопросы, лучше просмотри старинные планы усадьбы и найдешь…
Верно! На старых планах был отмечен хлев, а с их помощью отыскали и осевший в землю фундамент скотного двора.
Стал накрапывать дождик, гувернантка раскрыла зонтик:
— Я вернусь домой, — сказала она, с сарказмом добавив: — Но как можно высчитать длину тени, падающей от дуба, который давно спилен, и остался один только пень.
— Вот… язва, — сказала по ее адресу мадам Паткуль.
С тех самых пор семья Паткулей, в жилах которых перемешалась благородная кровь французских, немецких и русских дворян, покоя уже не ведала, медленно, но верно разоряясь на всякие усовершенствования, а сам хозяин даже взялся за изучение тригонометрии и высшей математики, рисуя всякие чертежи, где гнилой пень играл отправную точку его расчетов.
