Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина
I
Наконец, к сентябрю, мы решились ехать в Буй. Наш дом в Париже мы продали довольно плохо. Он располагался в скверном квартале, на улице Бак. Я уже не помню, как мой муж употребил средства, полученные от этой продажи. При возвращении во Францию он нашел дела своего отца и свои собственные в таком беспорядке, и такое невезение преследовало его во всех его предприятиях, что ничего ему не удавалось, несмотря на его ум и способности. Конечно, все его действия были продиктованы единственно желанием улучшить состояние своих детей! Посему мир и уважение его памяти.
Из Парижа мы везли с собой учителя для сына. Это был священник, эмигрировавший в Италию и в совершенстве изучивший там итальянский язык. Звался он господин де Калонн. Общество его было мало чем замечательно. Но, хотя положение его было очень непрочно, нам дали очень хорошие рекомендации в отношении его характера и нравственности, и потому мы решили его взять. Мой муж отправился один, чтобы заехать в Тессон, а я взяла большую карету с кучером, который повез нас короткими перегонами. В карете поместились, со мною вместе, господин де Калонн, мой сын и две дочери, моя служанка Маргарита и дочь кормилицы Юмбера, которую мы взяли к себе горничной. Юмбер уселся рядом с кучером. В Туре мы повстречали женщину, ехавшую в Бордо в небольшой повозке, нагруженной полотном и платками из Шоле. Вынужденная путешествовать в одиночку, она с радостью присоединилась к нам ради безопасности, поскольку дороги были ненадежны. Юмбер, завязав разговор с нашей попутчицей, пришел ко мне за разрешением пересесть в ее повозку. Он ехал с ней до самого Буя.
Женщина эта была из Вандеи. Она прошла войну, присутствовала при всех сражениях, переезжала Луару и возвращалась обратно. Она рассказывала Юмберу обо всех событиях, в которых ей пришлось участвовать, и он не уставал слушать ее рассказы. Потом он пересказывал их мне, и вот так я узнала историю этой интересной и достойной восхищения войны, о которой за те пять месяцев, что мы провели в Париже, я почти ничего не слышала — так правительство заботилось о том, чтобы ее подробности не стали достоянием публики. Позже я уверилась, как я расскажу далее, что и сам Бонапарт не знал всех подробностей этой благородной борьбы до того дня, когда прочел рукописные мемуары госпожи де Ларошжаклен.
При подъезде к Бую у нас случилось ужасное происшествие. Дороги были в отвратительном состоянии, едва можно было проехать. Я подвесила посреди экипажа колыбельку, в которой лежала моя малютка Сесиль. На выезде из какой-то деревни экипаж попал в глубокую рытвину, шкворень сломался, и мы перевернулись. С той стороны, где была голова ребенка, стекло в карете было поднято — как раз на эту сторону мы и упали, впрочем, довольно мягко, поскольку ехали мы шагом. Моя бесподобная Маргарита увидела, что малютка вот-вот ударится головой о стекло, которое разбилось в осколки. Она, не колеблясь, протянула руку заслонить ее, осколками ужасно порезалась до самой кости и крикнула: «С малюткой ничего не случилось!» Но меня поначалу охватил смертельный страх, поскольку кровь бедной служанки в одно мгновение залила дитя. Вызвали местного хирурга, чтобы перевязать рану. У горничной оказалась вывихнута рука, и мне пришлось оставить ее в деревне на несколько дней.
Наконец мы приехали в Буй; я была счастлива там оказаться. Я очень нуждалась в отдыхе. Превосходная девушка, которую я там оставляла, обо всем позаботилась, несмотря на внешние признаки секвестра, вновь наложенного на замок. Мой муж приехал через несколько дней, и мы наконец собрались все вместе у себя дома.
Господин де Ла Тур дю Пен посвятил себя земледелию и воспитанию сына, в которое и я вносила свой вклад, чтобы он не забывал английский язык. Юмберу было десять с половиной лет, Шарлотте скоро исполнялось четыре, а Сесиль было шесть месяцев. Моя превосходная служанка Маргарита преданно заботилась о милых детях, проявляя к ним больше внимания и нежности, чем даже я сама.
Я была рада вновь увидеться с нашей доброй и остроумной соседкой госпожой де Бар. Ее дочь, которой шел тогда двадцатый год, проявляла ко мне большую дружбу. Еще у нее был сын семнадцати лет. Я оказала большое влияние на его судьбу, хотя он сам, возможно, этого так и не осознал. Оттого память о нем осталась мне навсегда дорога и причиняет боль.
Госпожа де Бар, женщина удивительного ума, была вдова весьма достойного офицера инженерных войск, близкого друга моего свекра. Он умер в начале Революции, и его жена уехала в деревню, не имея другого состояния, кроме земли с виноградниками, с которой она и жила. Несмотря на ее ум, добрые чувства, благородство и страстную любовь к сыну, которому было всего десять лет, когда он потерял отца, воспитание сына она совершенно запустила. Господин де Ла Тур дю Пен с жаром ее в этом упрекал, на что она отвечала, что тот не желает ничего делать, питает отвращение к книгам и не проявляет вкуса ни к какой карьере. Однако же она признавала за ним природный ум. Поскольку я не верила этим оправданиям ложно понимаемой материнской любви, она просила меня поговорить с ее сыном. Я охотно согласилась. Однажды утром он пришел ко мне, когда я в одиночестве расставляла книги в библиотеке. Я его попросила мне помочь. Он занялся этим с таким рвением и умом, что это меня поразило. Момент был благоприятный, чтобы слегка пристыдить его за необразованность, после чего я взяла с него слово вырваться из объятий лени, учиться, читать. Я ему дала с собой книги и велела составить мне из этих трудов выдержки, которые я потом проверю и поправлю, никому о том не говоря, даже его матери. Спустя две недели госпожа де Бар сказала мне, что я совершила чудо: ее сын теперь дни и ночи проводил за письменным столом. Он принес мне свои первые опыты, я их поправила, и через два месяца его превосходный ум уже развился до такой степени, что я должна была признать, что не сумею дальше оставаться его наставницей. Ему пришло
