Убийца со счастливым лицом. История маньяка Кита Джесперсона - Джек Олсен

Дети Джесперсонов росли в загородной атмосфере: сначала в Чилливаке, Британская Колумбия, а позднее в четырехстах километрах к югу в Селе, Вашингтон, – городке с десятитысячным населением, представлявшем собой огромный яблоневый сад. Никто не мог вспомнить времени, когда в семье не было бы лошадей, овец, уток и собак. Отец, вечно переезжавший с места на место, построил дом в Чилливаке на земле, куда его предки переехали в 1909 году, в сельской местности. Он взял напрокат бульдозер и расчистил пять акров земли, соорудил амбар с чердаком для детей и деревянный мост достаточной ширины, чтобы лошади, принадлежавшие семье, могли переходить по нему небольшой ручей с истоком чуть выше их участка. Позднее он построил на ручье дамбу и водяное колесо, чтобы ловить чавычу и серебристого лосося, когда те идут на нерест в верховья Веддер-ривер. Иногда на участок забредали черный медведь, олени, лисицы или случайный бык, сбежавший с соседней фермы. Лес привязал к клену, росшему на берегу ручья, тарзанку, с которой можно было перепрыгивать на другой берег, и все лето оттуда доносился детский визг.

Глэдис Джесперсон, устав собирать детей, разбегавшихся в разные концы семейных владений, купила себе оранжевый свисток, пронзительный звук которого был слышен за несколько километров. Заслышав его, дети бегом бросались домой. Годы спустя Кит продолжал вздрагивать и просыпаться при звуке материнского свистка, проносившегося по тюремным коридорам в его беспокойных снах.

Он был застенчивым еще до того, как пошел в школу. Любил играть один: копал туннели в горах песка, строил форты, кидался камешками в форелей и лососей в ручье.

– Кит такой чудесный малыш, – говорила друзьям его мать. – Может сколько угодно сидеть на одном месте. Приходишь час спустя, а он все там же.

Он прекрасно чувствовал себя в собственной компании.

– Дома мне всегда было неуютно, поэтому я фантазировал. В то время это называлось «спал наяву». Я представлял себе, что я шахтер или управляю строительной техникой. Я брал лук и стрелы и становился великим белым охотником в Африке. Я стоял возле нашего ручья и выпускал торпеды по вражеским подводным лодкам, представлял себе океан и посылал на битву миноносцы. Когда у меня наконец появилось собственное воздушное ружье, я превратился в снайпера, стреляющего по врагам. Я видел себя борцом за справедливость, военным героем, супер-мальчиком! Кит должен был спасти мир.

Сидя в четырех стенах, которые будут окружать его до конца жизни, спаситель мира вспоминал, что дом его детства был «тихим и мирным, когда отец отсутствовал, и становился пугающим, когда отец приходил».

По странному парадоксу, Кит считал себя любимчиком отца. «Мы с отцом проводили много времени вместе, играли в криббедж, катались на лошадях по холмам. Пока я следовал его правилам, он был лучшим отцом на свете – добрым, остроумным, забавным. Он позволял помогать ему во многих его делах, с ним я чувствовал себя особенным. Но он никогда не ослаблял своих требований, а они были жесткими. Если мы ехали в его пикапе, он поручал мне держать свое пиво или кока-колу и говорил: «Прольешь хоть одну чертову каплю, и ты мне не сын!» Я постоянно находился в напряжении.

Любимым инструментом наказания у почтенного патриарха был его широкий кожаный ремень. «Все мои дети получали этого ремня, – признавал Лес годы спустя. – Когда я был ребенком, меня лупили куда сильнее, чем я – их, но я не вырос серийным убийцей. Многим детям в наше время не помешает хорошая порка. Я был строг, но я был хорошим отцом. Я растил моих детей так, как растили меня».

Кит вспоминал, как прятался под кухонным столом, чтобы избежать наказания.

– Мне было четыре года. Отец кричал: «Не вздумай убегать от меня». Он швырнул меня на пол, вытащил из брюк ремень и сложил его пополам, а потом дернул за концы, и ремень издал страшный хлопок. Потом он стал бить меня по заду сложенным ремнем. Сказал, чтобы я не вздумал реветь, иначе он даст мне повод для слез по-настоящему[4]. Я закусил губу и молчал.

Кит вспоминал, как его побили ремнем за то, что он камнем убил любимую утку отца. Мать пыталась помешать этому, но в конце концов сдалась.

– Мама всегда была на нашей стороне, но она не могла запретить отцу напиваться. Иногда она шлепала меня по заду большой деревянной ложкой, но никогда всерьез. Обычно она говорила: «Подожди, вот отец вернется, тогда получишь». Наказывал нас только он.

Дюк, ближайший друг детства Кита, вошел в жизнь мальчика незадолго до его пятого дня рождения. Кит делил комнату с младшим братом, Брэдом, но шоколадный лабрадор всегда оказывался на кровати Кита – зарывался в одеяло и тихонько ворчал, когда кто-нибудь тревожил его сон.

Тема собаки – одна из немногих, которые заставляли Кита оживиться при последующих обсуждениях его детства.

– Я до сих пор сплю в позе эмбриона, как будто оставляю место для Дюка. Мы с ним замечательно проводили время. Он был настоящим бойцом. Гонял лососей по ручью, а когда возвращался домой, от него пахло кошачьим кормом. Бросался на машины, и его сбивали семь раз – он считал, что это его работа, а поскольку Дюк был Джесперсоном, ничто не могло его остановить. Когда злобные псы мистера Гамильтона забегали к нам во двор, Дюк их выгонял. Из одиннадцати собак Гамильтона он убил двоих и покалечил троих.

– Если я шел на поле, Дюк охранял меня от быков и коров. Он пас меня, как ягненка из стада. Однажды мы с отцом заплыли на лодке на середину озера. Вдруг отец оглянулся и воскликнул: «Что за черт?» Дюк плыл следом, пытаясь нагнать нас. Он проплыл чуть ли не километр и едва не утонул. Остаток лета он не выпускал меня из виду.

– Я бросал ему под стол куски со своей тарелки и давал облизать ее после еды. Пес стал моим постоянным спутником и дал первые представления о сексе. Он залезал на любую суку поменьше дога. Возможно, поэтому мне всегда нравилось делать это по-собачьи – это был первый секс, который я увидел.

В шесть застенчивый мальчик приторговывал угрями – наживкой на стерлядь. Со своим таким же немногословным приятелем Джо Смокером начал браконьерствовать, удя лососей из ручья и форелей из соседских запруд.

– Джо был наполовину индейцем, из бедной семьи со множеством детей, и единственное, что мог мне предложить, – свою дружбу. По мнению отца, наша