Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Склонившись к ней, Левка игриво щиплет ее за щечку, а потом говорит, широким щедрым жестом указывая на груду вещей:

– Ну, дура! Выбирай! Что понравится – то твое. И не стесняйся, бери смелее. Сегодня Левка добрый! Левка гуляет!

Иногда – от нечего делать, в часы затишья – Левка и Ванька сражаются друг с другом. Хотя они и друзья и все имущество у них общее, играют они все же с азартом, по-настоящему. Играют на интерес!

Зрелище это занятное, на него стоит посмотреть! Равные по силам, они к тому же еще отлично знают друг друга, видят насквозь, понимают с полуслова. Все приемы и хитрости одного изучены другим досконально! Игра поэтому идет крайне напряженная, острая. И завершается иногда ожесточенными стычками.

Я описываю здесь один день – один из многих проведенных мною на «мертвой дороге». Утро, полдень и вечер уже прошли, миновали. Над лагерем простерлась ночь… И вот как эта ночь кончается.

Затеяв между собой игру, друзья в результате начинают спорить – накаляются, переходят на колкости. А перед утром между ними вспыхивает ссора.

Разъярившись, они соскакивают с нар, что-то кричат друг другу, будят весь барак. Особенно неистовствует Левка: он нанюхался кокаину и не помнит себя. Он весь дергается, дрожит, брызжет слюною. Лицо его перекошено злобой. Добродушный Ванька на этот раз тоже возбужден чрезмерно. До такого состояния игроки еще не доходили.

– Значит, я что же, заметываю, да? – вопит Левка. – Ты можешь это точно доказать?

– Точно не могу, – огрызается его партнер, – но чувствую… Ты на все способен.

– Так ты, стало быть, не веришь мне?

– Нет.

– Ну, тогда – кончики! Ты мне больше не друг, понятно?

– Ну и ладно, – отвечает Ванька. – И о чем разговор? Как сбежались – так и разбежимся…

А потом они начинают делить все имеющееся в их распоряжении имущество. Процедура эта затягивается надолго. Вещей много, но поровну разделить их никак не удается.

Озадаченные, стоят они, разглядывая три пары сапог… Как быть? Внезапно Ваньку осеняет дельная мысль.

– Давай так сделаем, – говорит он. – Каждый возьмет себе по паре, а оставшуюся раздробим. Один – левый сапог – тебе, другой – правый – мне.

– А на кой хрен он мне – один? – резонно вопрошает Левка.

– Чтоб было все поровну, – кривится в усмешке Иван. – Ты что же думаешь, я тебе свой отдам?

– Да не нужно мне твое, – отмахивается тот. – Но и своего я тоже не уступлю.

– Ну, значит, так и сделаем.

– Но почему мне именно – левый?

– Черт с тобой, бери правый.

– Ладно. Хотя нет, погоди: у правого голенище потерто.

– Ну, тогда давай так: мне оба голенища, а тебе – головки… Идет?

– Идет!

– Вот и порядок, – говорит Иван. – Давай руби!

Левка извлекает из тайника топор. Пробует ногтем острие. И потом, хрипя и шумно выхаркивая воздух, рассекает сапоги напополам.

– Эх, кричит он, – раз уж все поровну, – давай и остальное… в лапшу… Делить так делить!

И он начинает рубить все подряд – пиджаки, рубашки, плащи. Он в трансе, в истерике. Остановить его уже невозможно. Ванька пробует вмешаться, но тут же отшатывается, отступает, хоронясь от яростного Левкиного топора.

Весь барак, пробудясь, молча следит за безумной этой работой. И облегченно вздыхает, когда Левка наконец затихает и уходит в ночь. Он уходит, пошатываясь, путаясь ногами в тряпье, волоча за собою топор, перевитый цветными лоскутьями.

Спустя недолгое время он снова появляется на пороге. Глаза бледны, расширены и недвижимы.

Он с грохотом швыряет на пол топор. И все мы видим теперь на блещущем лезвии пятна темной, запекшейся крови.

– Ребята, – вздрагивающим голосом говорит Левка. – Я сейчас завалил одного – ссученного… Прямо в ихнем бараке, на виду у всех… Дайте-ка покурить, ребята!

– Зачем же ты так – на виду? – строго спрашивает Солома, выглядывая из своего укрытия и протягивая Левке зажженную папиросу. – Нечисто работаешь, дружок.

– Не знаю, – говорит Левка устало. – Ничего не знаю. – И он проводит по лбу ладонью. – Голова болит…

Глава 11

«Наследник из Калькутты»

Левку Жида взяли этой же ночью.

Ворвавшиеся в барак надзиратели скрутили его и затем, заковав в наручники, отвели в карцер.

Уходя, Левка на миг задержался в дверях, оглядел барак, обвел нас помраченным взором. Потом прощальным жестом поднял скованные руки и исчез в редеющей тьме.

Час был уже поздний, предзаревой. Сквозь приоткрытую дверь тянуло острым, молодым морозцем. Близился новый день, однако Левка до него не дожил.

Утром при раздаче завтрака дневальный карцера заглянул в Левкину камеру и обнаружил там окровавленный, еще теплый труп.

Что там в точности произошло – осталось невыясненным. Известно было лишь одно: расправились с ним свирепо, с какой-то бессмысленной жестокостью. Левка Жид был весь искромсан, глаза его вытекли, лицо превращено было в кровавое месиво, грудь и живот носили следы многочисленных ранений. Все эти сведения я получил от Левицкого; по его словам, удары были нанесены не режущим оружием, а колющим. Такие точно следы оставляет пиковина.

Я сразу заподозрил в убийстве Гуся: ведь именно с этим оружием ходил он обычно. И только он мог проникнуть снаружи в карцер: предводитель местной сучни, он пользовался доверием охраны, находился в тесном контакте с ней. Его всюду пускали беспрепятственно. А вскоре догадка моя подтвердилась. Гуся, как оказалось, видели в это самое утро возле карцера. Окруженный своими друзьями, он сидел на корточках – сгребал с травы свежий, только что выпавший снежок, оттирал им ладони и что-то бормотал, кривясь…

Да, это была личность страшная! Я испугался теперь по-настоящему. Мне окончательно стало ясно: вдвоем нам не ужиться на этом свете. И единственный выход из создавшегося положения – как можно скорее превращаться из зайца в охотника.

С этих пор я стал настойчиво преследовать Гуся, караулить его, ловить (так же, впрочем, как и он меня!). Взаимная эта охота продолжалась довольно долго.

Был случай, когда Гусь подстерег меня снова (перед вечером, возле бани), и спасся я чудом, по чистой случайности. Выручил меня внезапно пришедший этап. Заключенных погнали с дороги мыться, и Гусь, завидев приближающуюся толпу, вынужден был ретироваться.

Было также два случая, когда я сам его подлавливал – и вроде бы подлавливал удачно. Но всякий раз он выворачивался, подлец, спасался, уходил от ножа.

Последний раз я, правда, зацепил его, добавил к многочисленным его шрамам еще один – и тоже на лице. Однако утешением это было слабым. Шрам лишь украсил моего врага!