Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Временами он засыпал, затем вздрагивал, просыпался, устремив на меня исполненный благодарности взгляд и громко колотя хвостом по полу. Я рассчитывала его пристроить к кому-нибудь из знакомых молодых людей, коих имелось немало, и предостойных. Выбор мой пал на самого добросердечного юношу. Письмо ему вышло не слишком правдивым, но искушающим. Я сообщала, что мне повезло найти далматина, которого готова отдать совершенно бесплатно.

Отправив послание, я распорядилась приготовить рано утром в сарае корыто с горячей водой для мытья собаки. Неплохо было бы также, чтобы мой пес за ночь стал хоть малость потолще, потому что пока выглядел он не слишком упитанным.

Оставив его на коврике, я улеглась спать. Он тоже предался сну, и, силы небесные, какой же грянул храп! Одна из особенно громких рулад разбудила его самого, и он счел своим долгом подскочить ко мне, ткнуться в лицо мокрым холодным носом и поскрести лапой мою подушку. До смерти перепуганная, я взвилась на постели, спросонья решив, что ко мне забрались грабители. Гекльберри смутился, с сокрушенным видом пробормотал, что всего-навсего был намерен выразить еще раз свою огромную благодарность, а затем снова вернулся на коврик, где заснул гораздо быстрее, чем удалось мне после эдакой встряски.

Утром, к большому веселью слуг и возмущению кошек, я взялась за его мытье. Все пять кошек при виде Гекльберри взвились на безопасную высоту, откуда шипели и плевались, норовя испепелить взглядом пришельца, а одна черная бестия, превратившись от ярости в подобие демона, попыталась даже открыть боевые действия.

Гекльберри, не в пример им, вел себя покладисто, демонстрируя превосходные манеры. Сначала он попытался вежливо урезонить кошек, но, убедившись в бесплодности уговоров, попросту сосредоточился целиком и полностью на своих нуждах.

Мытье не доставило ему удовольствия, но принял он выпавшие на его долю испытания стоически, хотя я упорно скребла и терла его, пока он не сделался белоснежным, насколько такое вообще возможно для белой собаки с черными пятнами.

Смирился он и с унизительной попоной из одеяла, заколотого на загривке булавками, в котором напоминал старуху в чепце. Так и понесся вприпрыжку за мною в дом под хохот слуг и презрительное фырканье топорщивших усы кошек.

Оставив отмытого пса сушиться, я сбегала в магазин и вернулась с чудесным красным ошейником, который шел далматину необыкновенно, а затем до вечера наводила на него лоск, чтобы он выглядел как можно лучше.

Чарли – тот молодой человек, которому я отослала письмо, – смог выбраться ко мне только на следующий день. И сколько же мук мне пришлось вынести в ожидании с беспокойным моим постояльцем! Этого «ни одно смертное создание не знает», как выразилась однажды бессмертная миссис Гэмп[67]. То ли я переборщила с мясным довольствием, то ли радость ударила псу в голову, доведя до безумия, только от избытка эмоций его закрутило, завертело по комнате, будто смерч.

Каждая проезжавшая мимо повозка заставляла Гекльберри опрометью нестись к окну. Он рычал на каждую собаку, которая показывалась на улице. Лаял на каждого, кто входил в комнату. Пил воду из моего кувшина для умывания. Вцеплялся в розанчики на моих домашних туфлях. С очаровательной непосредственностью опрокинул мою рабочую корзинку, затем кочергу, каминные щипцы и две бутылки. Содрал краску с двери, когда пытался ее открыть, чтобы вырваться наружу. А попав во двор, принялся гонять кошек, пока они не брызнули во все стороны через каменную ограду.

Временно отдыхая от этих милых развлечений, Гекльберри подходил ко мне, пытался лизнуть в лицо, клал на колени лапы и томно взирал на меня прекрасными своими глазами, пока я его не осаживала окриком «фу», после которого он валился на спину у моих ног и начинал кататься.

Этот пес был настоящим бедствием, но я привязалась к нему, и, когда с появлением Чарли наступил миг расставания, мне стало жаль, что Гекльберри покидает меня. Жаль до слез, хотя всю вторую ночь он до того неистовствовал, что мне пришлось выставить его в коридор, к всеобщему недовольству. Гекльберри поднял скандал. Воя, царапался в каждую дверь, пока мне не пришлось снова его впустить, спасая от града обуви, который обрушили на него разбуженные юные джентльмены. Словом, определенно, настал момент с ним распроститься.

Чарли, увидев пса, неуверенно рассмеялся. Я рассказала ему, как потеряшка возник на моем горизонте, после чего сомнения отпали, и молодой человек, добрая душа, проникшись сочувствием, сказал, что берет собаку.

Так они и ушли, провожаемые моим напутствием псу: «Будь хорошим мальчиком!» – после прощального поцелуя в пятнистую башку.

Гекльберри вряд ли одобрил происходящее, но, по-видимому стараясь мне угодить, завернул с Чарли за угол так чинно и респектабельно, что мне оставалось лишь радоваться.

«Ну вот, теперь пес пристроен. И какое же это облегчение», – сказала я себе, восстанавливая порядок в разгромленной комнате.

О, как же порой мы торопимся с выводами… Гекльберри обживаться у Чарли не пожелал. Два дня спустя я увидела его у себя на ступеньках, столь же неистового и неуправляемого, как прежде. Ожидая меня с гордым видом, он совершенно не сомневался, что, возвратившись к лучшему своему другу, встретит самый радушный прием.

Это было, конечно, лестно, но неудобно. Отругав его, а затем погладив, чем, увы, свела на нет строгость отповеди, я поторопилась возвратить собаку Чарли.

Трижды, сбитый с толку прощальными ласками, Гекльберри ко мне возвращался, и трижды его отправляли вновь к Чарли, пока тот не был вынужден запереть ослушника в сарае и выгуливать на поводке.

Жажда воссоединиться со мной, однако, владела моим благодарным другом непобедимо, и это в итоге стоило ему жизни. Часы досуга он посвящал попыткам сделать подкоп под каменной кладкой сарая. Сложена она оказалась не очень плотно, Гекльберри упорно скреб ее и расшатывал, и в результате тяжеленный камень вывалился на него, нанеся такое тяжкое увечье, что спасти беднягу было уже невозможно.

Я узнала об этом из присланной Чарли записки. «Если хотите попрощаться с Гекльберри, поторопитесь, – призывал меня он. – Пес так страдает, что мне придется избавить его от мучений».

Я, конечно же, поспешила. Гекльберри лежал, перевязанный, на подстилке из сена. Чарли пристроился рядом с ним. Увидев свою временную хозяйку, пес до того обрадовался, что хотел ко мне подползти, но не смог. И как же счастлив он был, когда я нагнулась погладить его и разрешила лизать мне руку столько, сколько ему хотелось.

Ему было больно даже дышать, глаза у него уже мутнели, но хвостом он вилял до