Сказка о городе Горечанске - Ольга Владимировна Фикс

– А сам-то директор знает?

– А то! Вот, думаешь, сколько ему лет?

– Ну… лет пятьдесят, наверное.

– Двести пятьдесят! Никто не знает, сколько ему. Но никто не помнит, чтобы у колледжа, он же техникум, он же училище, был когда-то другой директор.

– Не может быть! И что, он теперь будет жить вечно? И твоя мама тоже?

– Мама вряд ли. У нее в последние годы какие-то изменения стали происходить. Там складочка, здесь морщинка. Каждый раз, как чего увидит, валерьянкой ее всей семьей отпаиваем. А директор – не знаю. Он же, наверное, каждый год по такому яблоку лопает. Собственные небось, не чужие. Хотя люди говорят, он их для Жар-птицы бережет. Все надеется, что она когда-нибудь опять прилетит.

– Лёка, а ты тоже веришь, что Жар-птица в самом деле есть?

Лёка отозвалась не сразу. Помолчала. Посмотрела вверх, задумчиво разглядывая причудливые облака, плывущие как раз над самой ее головой.

– Ну, скажем так… Вроде есть люди, которые ее в самом деле видели.

* * *

Обедали они в одиночестве. Эльжбета укладывала детей, а родители, конечно, еще не вернулись с работы.

– Они у тебя вместе работают?

– Ну да. Папа – завлаб, а мама у него же в лаборатории старшей лаборанткой. Папа ее из принципиальных соображений не повышает, чтоб не говорили, что семейственность развел.

– А Володя что – часть их эксперимента?

– Получается так. Хотя раньше они вечно талдычили, что никакого он значения не имеет. Просто, мол, побочный продукт. Но у них ведь никогда ничего толком не поймешь. Одни сплошные тайны. Я уж устала голову над этим ломать! Ну что, ты доела? Тогда сгружаем посуду в посудомойку и сваливаем на конюшню.

До конюшни пришлось минут двадцать ехать на автобусе. Проехали мимо больницы, высокой десятиэтажной башни с широким основанием.

– Вот здесь меня скоро кромсать будут. На восьмом этаже, в ортопедической хирургии.

– Тебя? Зачем?

– Ну как зачем? Чтоб стройная была, как березка. И с ногами одинаковой длины. Заодно попрошу их ноги вытянуть, чтоб как у модели, от ушей. Грудь чтоб сделали, как у Барби. А нос чтоб немножечко укоротили…

– Ты что, правда, что ли?! Попросишь все в тебе переделать?! И они согласятся?! – С Лёкой иногда не поймешь – шутит или всерьез.

Но сейчас Лёка рассмеялась:

– Да нет, конечно, что ли я, по-твоему, дурочка? С меня вполне достаточно быть как все люди.

– И что, за одну операцию все выправят? И спину и ногу?

– Да хотят сразу, чтобы за один наркоз. Хотя я немножко боюсь. Позвоночник же дело тонкое как в прямом, так и в кривом смысле. – Она нервно усмехнулась, показывая мелкие, с небольшой щербинкой, остренькие зубки. – Но папа говорит: «Не трусь, Леокадия! Для твоей операции я хирургам литровую бутыль мертвой воды презентую. Если где напортачат, сразу мертвой водою сбрызнут, все назад срастется, и можно будет заново все перекроить».

– Как в сказке, где царевича братья на мелкие части порубили?

– Ну да. А потом сбрызнули его мертвой водой, и части его назад срослись, и он встал, и врагов на клочки порвал. Вот и со мной так будет. Все немедленно заживет, никакого тебе восстановительного периода. Встану и пойду домой. Приеду на другой день в колледж. Войду в класс изящно, как балерина, и скромненько так сяду на свое место. Типа я всегда такая была. Вот все удивятся! Вылупятся, небось, как в телевизор.

– А почему тебя до сих пор не прооперировали? Ну если все так просто и риску никакого?

– Ждали, пока кости перестанут расти.

– Лёка, а скажи – живая вода тоже есть?

– Наверняка. Вставай уже. Выходим, конечная.

* * *

Конюшня была знакомой крестообразной формы, «чтоб внутри всегда тепло сохранялось», поэтому, войдя в одну из «перекладин» с торца, Аня не слишком удивилась царившей там почти тропической жаре. Парило просто как в бане.

Но опять же день выдался сравнительно теплый, а два десятка лошадей наверняка без труда способны надышать на тридцать градусов плюс.

Еще на подступах к конюшне Аню удивили звуки скрипки. Внутри кто-то наяривал каприс Паганини – не слишком чисто, но от души.

Они прошли по полутемному проходу между денниками, вдыхая знакомый уже Ане запах навоза, дегтя, мокрых опилок, кожи и конского пота. Лошади в денниках всхрапывали и переступали ногами. В центре конюшни, в помещении, стены которого сплошь были увешаны уздечками, седлами, недоуздками и прочей амуницией, одиноко музицировал низкорослый усатый человек. Глаза его были полузакрыты, лицо выражало глубокую сосредоточенность.

– Следи за ритмом! – неожиданно прошипел невесть откуда раздавшийся голос. Его немедленно перебил другой, ехидный и сочащийся сарказмом.

– Да где ему за ритмом следить! В себя весь ушел!

– Тогда пусть выходит! – решительно отрубил третий голос. – Заодно и в ноты глянет! Второй раз в том же такте ошибка! Слушать невозможно! Позорище!

– Начни сначала! – велел первый голос.

Человек послушно взмахнул смычком, начал с первого такта, но тут же сбился.

– По-моему, он над нами издевается! – прошелестел первый голос.

– Да ему, видать, уши заложило!

– А нам вот, к сожалению, нет!

Тут Аня переступила с ноги на ногу, и под ней громко скрипнула половица.

Голоса сразу смолкли. Человек открыл глаза и неприязненно посмотрел на Аню.

– Чем могу служить? – спросил он.

Аня молчала, чувствуя, как вся, от шеи до ушей, медленно заливается краской.

– Вы так хорошо играли! – пробормотала она наконец, опустив глаза в пол.

О! Это были правильные слова! Лицо человека озарилось улыбкой.

– Тебе правда понравилось? – спросил он, самодовольно подкручивая черный, загнутый кверху ус.

– Конечно! – кивнула Аня с энтузиазмом.

– Может, ты даже знаешь, что именно я играл?

– «Каприз» Паганини.

– Вот! Сразу видно интеллигентного человека! А то некоторые утверждают, что в моем исполнении его узнать невозможно, – и Тито Карлович победоносно обвел комнату глазами, хотя девочки по-прежнему стояли у самых дверей, а кроме них, здесь вроде никого не было.

– Тит, Тит, а у тебя нос блестит! – еле слышно прошелестело из-за стены.

Тито Карлович сделал вид, что не расслышал.

– Здравствуйте, Тито Карлович, – сказала Лёка. – Познакомьтесь, пожалуйста! Это Аня. Она приехала из Москвы. Можно ей сегодня с нами позаниматься? Она уже немножко умеет ездить верхом.

– Что, прям-таки из самой Москвы? Хотя чего только не бывает на свете! Чему удивляться, если мой родной отец приехал сюда