Книгоед - Владимир Константинович Пузий

А то было: идет Эмка, а навстречу ему — чудная парочка свиней. Впереди семенит малюсенький кабаненок, а за кабаненком — взрослая свинья, бежит и за хвостик сына держится.

Короче, насмотрелся Эмка чудес — куда уж там вруну барону!

А голова буквально раскалывалась, слезы текли и текли. В очередной раз вытерев их, потянулся мальчик пот смахнуть — и ахнул! Точно посередине лба выпирали у него рога!

Вернее, не рога, а дерево!

«Проросло уже!» — ужаснулся Эмка.

Он посмотрел вверх и увидел над собой ветки. Дерево не только росло, но и щедро плодоносило. Прямо перед глазами, так, что можно было достать рукой, на ветвях висели, тяжело покачиваясь, алые персики. Мальчик в отчаянии сорвал один и надкусил. Персик был сочный и сладкий.

«Вкусно!.. А ведь получается, сам себя ем!»

Скупые мужские слезы душили Эмку.

Наконец он не выдержал, заревел в голос и побежал по лесу, не разбирая дороги.

Но вскоре странные звуки привлекли его внимание. Он услышал гром канонады. Где-то рядом шла война.

Мальчик направился туда, откуда доносились звуки битвы.

«Пускай лучше убьют, чем так мучиться. А может, помогут. Ведь люди же они все-таки. Да если и война, должны быть какие-нибудь доктора».

Он подоспел как раз к тому моменту, когда осаждавшие крепость солдаты смяли сопротивление. Сдавшиеся на милость победителям хозяева твердыни открыли ее ворота, и бурный поток осаждавших хлынул внутрь.

Эмка подумал-подумал и тоже отправился в крепость.

Войдя в открытые ворота, первым делом пошел к колодцу.

Жажда была настолько велика, что мальчик не обратил никакого внимания на всадника, который туда же подвел своего коня.

Эмка зачерпнул горсть воды, отпил, умыл лицо. Благодать!

Вдоволь напившись, он перевел взгляд на коня.

— А-а-а! — Вопль ужаса вырвался из уст несчастного мальчика.

Животное было нецелое. Воду пила только передняя половина, а задняя половина отсутствовала — и вода сразу же выливалась. Но мало того — на уцелевшей ужасной половине восседал Эмкин обидчик и мучитель — барон Мюнхгаузен.

К счастью, крик мальчика привлек внимание барона не к «оленю», а к собственному животному. И пока барон удивленно разглядывал ополовиненного коня, Эмка уже бежал прочь от крепости, испугавшись, что знаменитый рассказчик и выдумщик стрельнет в него еще какой-нибудь штукой.

Вот мальчик ворвался в лесную чащу, но не остановился передохнуть, а продолжал мчаться, не разбирая дороги. При этом персиковое дерево, выросшее на Эмкином лбу, постепенно теряло и листья, и плоды, и ветки, цепляясь и ударяясь ими о более прочные деревья.

Наконец Эмка выбежал на поляну и остановился.

«Где уж тут по-книжному что-то менять? — в отчаянии подумал он, переводя дух. — Здесь хоть бы живым остаться. Или помереть, но, по крайней мере, нормальным человеком, а не персиковым деревом!»

Эмка вцепился в пенек, которым после безумного кросса стали его чудо-рога, — и что было сил рванул…

К удивлению мальчика, дерево вместе с корнями вышло довольно легко. Эмка потрогал лоб — рана затянулась! И головная боль прошла. «Слава богу!» — вздохнул он с облегчением.

Однако в следующее мгновение Эмка краем глаза заметил за своей спиной движение. Стремительно развернулся… и ничего не увидел.

Зато услышал откуда-то сверху:

— А, мой олень! Теперь я знаю, где тебя искать!

Над поляной на пушечном ядре пронесся барон Мюнхгаузен.

Эмку передернуло от ужаса. А сзади, словно дразнясь, послышалось тихое «хи-хи-хи».

Эммануил Солдатов снова рванул в чащу.

На этот раз долго бежать не пришлось. Прямо перед мальчиком с неба свалилось семь куропаток. Все они были насажены на шомпол, которым обычно чистили древние ружья. Причем куропатки были жареные! И не успел Эмка как следует удивиться, как уже жадно поедал одну из птиц — так сильно ему хотелось есть!

— Ах ты негодный олень! Ты еще и куропаток чужих уничтожаешь!

Эмка чуть было не подавился: это был голос Мюнхгаузена. Мальчик вновь пустился в бега.

«Да когда же я проснусь-то наконец?!»

В ответ за спиной раздалось то же тихое «хи-хи-хи».

Эммануилу хотелось завыть от отчаяния. И он бы завыл, если бы был уверен в том, что это ему поможет.

Вдруг правая нога мальчика погрузилась во что-то вязкое.

«Началось!» — подумал он. Но оказалось, что вязнут ноги не в воздухе, а в обычном болоте. Правда, чем одно лучше другого, Эмка не знал. Лишь судорожно дернулся к твердой с виду кочке.

С большим трудом Эммануилу все же удалось выбраться — болоту досталась только правая кроссовка.

«Ничего. Она все равно уже никуда не годилась. Этот заспинный хохмач ее так порезал, что ходить в ней можно было только во сне».

Радостная мысль: «Легко отделался от обувки, помеченной неизвестным преследователем!» — несколько вдохновила Эмку. Он огляделся и увидел недалеко от себя раскидистое дерево. Неясно, откуда оно здесь взялось, посреди болота, — но ведь росло, зеленело!..

Мальчик тут же решил перебраться по кочкам к дереву и переждать на одной из могучих ветвей ночь, которая вот-вот должна была наступить.

Сказано — сделано. «А утром по кочкам допрыгаю назад, к лесу. Здорово все-таки я, не заметив болота, добежал аж до самой его середины!»

Мальчик поудобнее устроился на ветке и задремал.

Проснулся Эмка оттого, что рядом кто-то кряхтел. «Кто это у меня в комнате может кряхтеть?» — подумал спросонья, потер глаза, открыл… и захотел их снова закрыть. Проснулся он вовсе не в своей комнате, а на том самом дереве, где вчера и засыпал. Разумеется, во сне, из которого никак не мог выбраться.

Ценой невероятных усилий Эмке удалось не расплакаться.

Он посмотрел вниз:

— О, наш славный барон! Глядите-ка, и он попал в беду!

Барон Мюнхгаузен не слышал слов мальчика. Он вообще не замечал ничего вокруг, все глубже и глубже погружаясь в болотную грязь. При этом обеими руками тянул себя за косичку в надежде, что таким образом сможет выбраться.

— Нет, барон, сказки кончились, — ехидно проговорил Эмка.

Но в следующее мгновение устыдился своих слов: Мюнхгаузен ведь не виноват в Эмкиных злоключениях.

Мальчик закричал:

— Держи, фашист! — и налег на ближайшую к Мюнхгаузену ветку.

Хорошо, что ни слова, ни понятия, которое оно обозначало, во времена барона не существовало. Так что, ничуть не оскорбившись, Мюнхгаузен выпустил из рук свою косичку и вцепился