Джентльмены и снеговики - Светлана Васильевна Волкова
– Это где? – все еще не до конца осмысливая ситуацию, пробормотал Марик.
– В торгпредстве. Икру будешь есть. С большими людьми познакомлю.
«Большие люди» представились Марику великанами, сидящими за их маленьким обеденным столом и черпающими поварешками черную икру из бабушкиного тазика для варенья.
– Ты, Лидия, не волнуйся. – Мужчина повернулся к маме. – У нас с Анжеликой Дмитриевной поживет. Не обидим мальца. Сын все-таки.
Марик глядел то на гостя, то на маму с бабушкой, то на страшенную лошадиную голову на палке и никак не мог сообразить, что в таких случаях надо говорить. Ведь «таких случаев» у него еще ни разу в жизни не было.
– Я думаю, так будет лучше для него. – «Итальянец» снова взглянул из окна на такси. – Что его здесь-то ждет? Восьмилетка? Завод? Ну ладно, не завод, но инженером за кульманом всю жизнь будет пахать, занимать рублишки до получки. А тут такие перспективы! Хочешь в космос, говоришь?
Марик молчал.
– Устроим и космос. Только это именно сейчас надо начинать делать, пока в креслах сидят правильные начальники. Учебный год, считай, закончился, а с сентября в новую школу пойдешь. Ну что, сын, по рукам?
«Правильная школа», «правильные начальники»… И космос тоже «правильный», с «правильными» ракетами и «правильной» икрой, размазанной по небу вместо звезд…
Вот так запросто – гоп! – и мечта сбылась. Большая холеная ново-папашина рука подсадила его под зад в космолет и нажала на красную стартовую кнопку… Или на что там нажимают? И он, Марик, летит, счастливый, в небо и из иллюминатора видит уменьшающуюся Землю и толпу маленьких человечков, а среди них – мама с бабушкой и дядя Жора. Машут ему руками, а в них – газета. А в газете той – огромный заголовок: «СЫН БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА СЕГОДНЯ ПОЛЕТЕЛ В КОСМОС!» Сын…
Марик почувствовал, как в горле встал кислый комок. А ведь когда-то он так ждал этого момента, все загадывал на Новый год, чтобы настоящий его папка нашелся! И вот сидит перед ним сейчас совершенно чужой человек, и одеколон у него чужой, и борода, и руки. И надо, наверное, его любить… А никак… Ну а если бы Гагарин тут чаи гонял вместо этого Александра Борисовича? И ведь тоже по-чужому брякал бы чашкой о блюдце, и запах был бы у него хоть и гагаринский, но все равно не родной. И голос тоже…
– А дядя Жора-то где? – почти выкрикнул Марик.
– На голубятне, сынок! – отозвалась мама. – Скоро придет.
Гость снова хлопнул Марика по плечу и поправил блестящий ремень на брюках.
– Ну, мне пора. До поезда еще масса дел. Ты, Марлен, соображай, но недолго. А то моя Анжелика Дмитриевна передумает. Да и космос закроют на переучет.
Он снова загоготал и, зачем-то сложив руки домиком над головой, изобразил, как взлетает ракета.
– Я с ним никуда не поеду! – выпалил Марик и попятился к двери.
– Что ты, что ты, Маричка! – чуть не со слезами выпалила мама и, бросившись к сыну, обхватила его обеими руками. – Не отдам тебя никому!
«Итальянец», как показалось Марику, смутился.
– Сынок, ты женщин не слушай. Они сейчас глупости наговорят, а потом жалеть будут, что будущее ребенку сломали. Сам думай головой. С отцом-то в Москве получше будет!
«С отцом»… «В Москве»… Все сказанное наконец начало утрамбовываться в голове Марика и показалось настолько нелепым, что даже вымолвить словечко не получалось.
– Отец в Ленинграде, – шепотом сказал он, обращаясь не то к гостю, не то к портрету Ленина на бабушкиной тумбочке. – На голубятню пошел… На голубятне он!
Мужчина его не услышал, а может, сделал вид, что не услышал. В коридоре он снял с вешалки желтую замшевую шляпу, надел ее перед зеркалом и, кашлянув в кулак, сурово посмотрел на маму:
– В общем, кумекайте. Но недолго. Телефон и адрес знаете, сообщите о решении.
Потом повернулся к Марику:
– Да, сынок. Ты это… Знай: Сахнович – фамилия твоя кровная.
Бабушка словно очнулась и принялась что-то быстро-быстро говорить, но Александр Борисович покачал в воздухе пальцем: мол, все слова здесь лишние – и поспешил на лестницу.
– Я Синицкий! Синицкий! И всегда был Синицким! – заорал вслед Марик.
Двери всех соседских комнат приоткрылись на узкие щелки: деликатность в их квартире всегда проигрывала любопытству.
– Да не ори так, Марлен! – пробасил «итальянец». – Синицкий так Синицкий. Я что, против, что ли? Ты про Сахновича тоже помни.
Ухмыльнувшись в бороду, он подмигнул маме с бабушкой:
– А с характером! Наша кость!
– Дядь-Жорина кость! Дядь-Жорина! – не унимался Марик.
Когда дверь за гостем закрылась, Марик прошел в комнату, где под тихое бабушкино говорение попытался осмыслить все, что с ним сегодня произошло. Мама как ни в чем не бывало налила в тарелку рубиновый, в золотых веснушках, борщ, велела бежать мыть руки, пока не остыл. Марик даже поразился ее безмятежности. За окном детвора играла в «шта́ндер-штандер», курлыкали голуби, перекатывая в горле две надоевшие ноты, гремел голосом Штоколова новенький телевизор «Заря» у соседей. Все как всегда. И что-то по-другому. Словно будильников в Роминой комнате вдруг стало штук на сто больше, и зазвонили они все разом не в восемь утра, а прямо сейчас, где-то в висках Марика.
– Я сейчас, мамуль! – Он выскочил на лестницу, захлопнул дверь и, как был в тапочках, помчался вниз.
На подоконнике второго этажа сидела Ниночка и качала ногой. Марик плюхнулся рядом.
– …Может, и хорошо, что так вышло, – мудро подытожила Ниночка его сбивчивый рассказ.
– Что – хорошо? – не понял Марик.
– Что Гагарин не приехал. А то ты бы с ним улетел.
Марик покачал головой. Нет, не улетел бы. И в Москву он тоже не поедет. Не засунут же родители его насильно в «Красную стрелу»! Точно, не засунут! Да он и сам не засунется – растопырит руки-ноги, как Терёшечка из сказки, и не влезет в вагон!
– И здоровско как – у тебя теперь их трое! Целых трое… или как сказать правильно? Три… три папки! – продолжала Ниночка, делая серьезное взрослое лицо. – У близнецов Барашковых вон ни одного.
«А она молодец! – подумал Марик. – Настоящий друг. Вырастет – женюсь на ней. Может быть».
– Не нужно мне троих. Один нужен, остальных пусть Барашковы себе забирают!
Он спрыгнул с подоконника и выбежал на улицу.
– Куда в тапках-то! – крикнула вдогонку «будущая жена».
Марик добежал шаркая до Лермонтовского проспекта, где чуть колыхался от ветра огромный, с
