Вспоминая Вегас - Анна Константиновна Северинец
Она дала мне свой перстень и сказала: “Я никогда не смогу приблизиться к своим дочерям, потому что они не простят меня, да и я не хочу, чтобы они меня прощали, такое не прощается. Но я хочу, чтобы кто-нибудь – ты или твоя мать – сказал бы им, что я их очень люблю, всегда любила и всегда буду любить. И еще сказал бы, что я очень несчастна, потому что когда-то ушла”.
Голова у меня гудела, все в ней перемешалось, я пошел домой и стал расспрашивать свою мать о том, что она знала обо всей этой истории, и мать сказала, что королева девять лет назад скоропостижно умерла и король решил воспитывать девочек насколько возможно строго, потому что кто же за ними усмотрит, если матери нет, но попросил меня плакать в башне, чтобы девочки думали, что мать жива и очень скучает без них. Плохо совсем не иметь матери.
Теперь ты все знаешь. Королеву я больше не видел, да и не хотел, если честно, потому что я не знаю, о чем с ней говорить, и как ее утешать, и достойна ли она утешения, но я решил, что обязан все рассказать кому-нибудь из вас, и выбрал тебя, потому что твоя карета приезжала в город в обед и мне легко было устроить затор на улице, не возбуждая ничьего подозрения.
Не знаю, что ты теперь будешь делать с этой правдой, но лучше с ней, чем без нее, ведь это так?
Ты всегда можешь написать мне и передать письмо через мою мать, а через три года, когда тебе исполнится восемнадцать, я буду просить у короля твоей руки. За эти три года я ни о ком столько не думал, сколько о тебе. Артур».
Абигайль читала и перечитывала это письмо столько раз, что заучила его наизусть. Шли дни, месяцы, близилась следующая поездка к Мауриньо, а она все не могла сложить в голове эту историю – как и почему она получилась, и почему именно такой. Абигайль совсем не знала жизни, все, что она знала о людях, она черпала из единственной книжки, найденной у Мауриньо, – из книжки о книжках, о каких-то давным-давно живших людях, о давным-давно написанных книгах, которые она не могла перечитать, но которые научилась додумывать, и это, конечно, ничего не объясняло ей в той истории, которая случилась с ней самой.
Однажды она услышала шум наверху, топот множества ног по лестнице, потом вниз прогрохотали тяжелые сапоги стражников и застучали каблучками легенькие туфельки, от ворот отъехали кареты и тяжелогруженые возы, и Абигайль поняла, что Эммелина теперь свободна – ей исполнилось восемнадцать, она доделала своего ворона и поехала навстречу своей опрометчиво выбранной мечте.
Ей оставалось еще два года, когда точно так же придут и за ней, и будет свобода, и будет мечта, но хотелось ли ей свободы и мечты, этого Абигайль теперь уже не знала.
* * *
Нет-нет, мама. Ты ошибалась. Добро и зло – существуют. Иногда их трудно различить. Иногда мы путаем силу – и действие, которое она произвела. Но даже если зло ведет к добру, оно не перестает быть злом. Обидеть слабого всегда зло. Предать того, кто тебе доверился, всегда зло. Посмеяться за глаза всегда зло. Сесть рядом, прислониться плечо к плечу и молчать, пока другому не станет легче, всегда добро.
Но какое это имеет значение, когда ты осталась одна на всем белом свете? В мире травы, деревьев и птиц не бывает добра и зла. Здесь никто ни над кем не смеется. Никто не пишет обидные посты в блогах. Никто не разводит на любовь. Береза обнимается с дубом, цветы целуются под ветром, и никому не приходит в голову смеяться над этим: ни ручью, ни облаку.
Может быть, только потому люди и стали писать книги – потому что в их мире есть доброе и есть злое и, сидя над книгой, ты можешь спокойно во всем разобраться. А цветы книг не пишут и не читают – им ни к чему.
Вы замечали, как неинтересно читать книгу, в которой нет зла? В которой никто никого не обижает, не предает, не бьет? В которой все друг друга любят и никогда не причиняют боли? Не бывает таких книг. Даже если все герои в ней – единороги. В книге должно быть движение, развитие, противоречие. Оно бывает только тогда, когда доб-ро встречается со злом. Так устроен человек. Так устроена книга.
Иногда мне кажется, что литература – высохшая трава на бугорке. Ты точно знаешь, чем она была летом, она даже пахнет сейчас лучше, чем тогда, но она – высохшая. Она дальше не вырастет и не зацветет. Я сажусь на пригорок, перебираю пальцами былинки. Вот это чабрец, бабушка клала его в чай. Вот это клевер. Из него очень вкусно высасывать сладкий сок. Вот это курослеп. В детстве мы верили, что, если съесть хотя бы стебелек курослепа, в темноте ничего не будешь видеть. Я могу перебирать травинки, но я не хочу вспоминать ничего связанного с ними. Это невыносимо – знать, что твоя прежняя жизнь у тебя была.
Смешно вспоминать, что тогда казалось важным! Какие-то колготки, которые волочились за тобой по пыльному асфальту. «А что скажет Антоха, а что подумает Сырник»… И ведь не верила маме, что это все ерунда, что все пройдет, что все будет еще – другое. И вот теперь вспоминается только вся эта ерунда. В деталях. Волков помнится даже с запахом – он почему-то напоминает запах полыни.
И даже мечты – остались те, из ранних, исчезли другие, из поздних. Когда совсем прижмет, когда идет дождь или просто долго нет солнца, мне так хочется сесть в какую-нибудь чужую машину и поехать в Питер, на холодный и каменный берег, туда, где через Лебяжью канавку перекинут ажурный мостик. Я сяду на камнях и буду сидеть день и ночь, и однажды я услышу гул и шорох шин, и это будет черный мерседес, и он остановится рядом со мной – и оттуда выйдет Васильев, сядет рядом со мной, обхватив колени руками, и мы будем так сидеть, и смотреть через воду на камни, и слушать волны, и вглядываться в небо, и вот здесь-то и он, и я вспомним свое самое важное, и оно будет почти одинаковым, потому что мы с ним очень похожи, только я – женщина,
