"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович
— Еще бы! Все тот же «поцелуй Изиды» перед «выстрелом милосердия»?
— «Выстрела милосердия» он как раз и не достоин. Вегеров не зря говорил о ненависти и тридцать седьмом годе. Сам как-то хвастался во хмелю, что в тридцатые сначала командовал расстрельной командой на каком-то закрытом полигоне, где осуществлялись массовые казни и захоронения политических, а затем служил в особом отделе лагеря политзаключенных.
— Я этого не знал, хотя и замечал: речь у него какая-то слишком «приблатненная». Конечно, не он один во всем этом повинен.
— Судя по словам этого мерзавца, он ненавидел и тех, с кем служил, и тех, кого по долгу службы расстреливал, — непонятно только во имя чего. Разве что во имя пролетарского истребления.
— Да! Служил я! Служил. И стрелял, сколько обстоятельства позволяли, — вновь заговорил Вегеров. — Я все слышу. Порой теряю сознание, но… Словом, пристрели меня, стерва, — и дело с концом. Слишком уж долго приговор зачитываешь.
— Это ты сделаешь сам, — поднял его пистолет Дмитрий, чтобы вложить ему в руку.
Старший лейтенант даже протянул было ладонь, чтобы принять оружие, но Анна с силой вырвала его у майора и швырнула в речку.
— Так о «выстреле милосердия» не просят, Вегеров, — молвила она. — И вообще его еще нужно заслужить. А такой гнус, как ты, должен оставлять этот мир в тяжких муках искупления, — она презрительно осмотрела обоих энкавэдистов и зашагала по склону наверх.
На подходе к машине Анна встретила Серафиму и шофера, которые решили выяснить, что там, внизу у речки, на самом деле происходит.
— Назад! — решительно скомандовала она им. — Это зрелище не для вас. Майор сейчас появится, — и, обхватив их за плечи, увлекла за собой.
Не прошло и десяти минут, как у машины возник Гайдук. Серафима и шофер уже сидели на своих местах. Жерми широкой мужской походкой измеряла лужок, где они ждали майора, правда, в отличие от водителя и Серафимы она еще и напряженно ожидала выстрела, но его так и не последовало.
«Слизняк, — проворчала про себя Жерми. — Он все еще считает, что в войне позволительно запятнать себя только вражеской кровью… Вопрос в том, чью кровь считать таковой. Сквозь Гражданскую войну тоже кое-кто пытался пройти в парадных белых перчатках, да-с… Увы, господа, не получилось…»
— Старший лейтенант умер, — мрачно, не поднимая глаз, сообщил майор, появляясь на гребне, отделяющем равнину от мыса. — Личные документы изъяты, — он похлопал по ладони маленькими книжицами. — Оружие утеряно.
— Какая жалость! — саркастически ухмыльнулась Анна. — Столько времени потрачено вами, майор, ради спасения еще одного доблестного воина. Но если, — едва слышно добавила она, — в конце концов он все-таки выживет, я вам не завидую.
— Не выживет, — отрубил Гайдук. — Слишком большая потеря крови.
— А мне бы хотелось, чтобы выжил. Пусть бы его возвращение в строй и вся дальнейшая месть послужили вам простым солдатским уроком: «Если в руках у тебя оружие — сражайся! Причем со всяким, кто намеревается загнать тебя в могилу».
3
Единственным лучиком света в кроваво-трупном царстве госпиталя стало для Евдокимки неожиданное появление в нем подполковника Гребенина.
При всей своей чудовищной усталости и нервном истощении, что уже трудно было скрывать, начальник штаба все еще держался молодцевато: укороченная, хорошо приталенная шинель, до блеска надраенные сапоги, фуражка со слегка подрезанным на «белогвардейский манер» козырьком; молодящая, с тщательно подведенным затылком, стрижка. И как же все это дополняло, в глазах влюбленной Евдокимки, благородство осанки, почти античную красоту его лица! Знал бы подполковник, как тщательно старалась девушка сохранить в своей памяти его лик, как мечтала когда-нибудь заполучить фотографию!
Кавалерийский полк, где служил Гребенин, имел большие потери. Его отвели с передовой и, расквартировав в соседней Возрадовке, спешно пополняли теперь людьми, лошадьми и особенно вооружением, реорганизовывая при этом в резервный стрелковый полк. За пополнением начальник штаба как раз и прибыл в Томаковку.
— Это ничего, что уже в который раз я появляюсь рядом с вами? — извиняющимся тоном спросил подполковник, когда начальник госпиталя позволил Гайдук отлучиться на час из палаты, где она дежурила.
Вместе с Корневой и еще одной медсестрой, Евдокимка квартировала в спрятавшемся посреди старого сада большом доме. В саду, отделявшемся от просторного больничного двора лужайкой с родничком и миниатюрным озерцом посредине, эти двое и спрятались от любопытствующих глаз.
— Наоборот, плохо, что вы слишком редко появляетесь, — потупив глаза, но в то же время довольно решительно, ответила девушка.
— То есть тебе хочется, чтобы…
— Ну, конечно же хотелось бы! — решительно молвила Евдокимка, даже не дослушав подполковника.
Мужчина с признательностью взглянул на девушку и надолго умолк.
Только вчера, перехватив ее грустный взгляд, умудренная жизнью Корнева, давно превратившаяся не только в подругу, но и в старшую сестру, наставницу, спросила Евдокимку:
— Что, госпитальер, по дворянину своему тоскуешь?
С легкой Вериной руки Виктора Гребенина они называли теперь только так — «дворянином», чтобы никто посторонний не догадался, о ком именно идет речь.
Степная Воительница вздохнула:
— По ком же еще?
— Так ты что, в самом деле влюбилась в него? То есть вот так, по-настоящему?!
— Наверное, по-настоящему, — пожала плечами Гайдук. — А как еще иначе можно влюбляться?
— Вообще-то по-всякому, — уклончиво ответила Корнева. — Сама видишь, как оно в жизни происходит. Видно, права все-таки наша сестра-хозяйка: «Война — войной, а природа своего требует». Судя по мне, как раз в войну эта самая «природа» просто-таки готова взбеситься. И это сейчас, осенью. Представляю себе, что со мной будет твориться весной. Просто какое-то бешенство плоти. Порой думаю: «Может, потому все это бешенство и зарождается, что вокруг такое несметное количество людей гибнет?»
Евдокимка понимала, что имела в виду медсестра. Уж чья-чья, а Корневой женская природа требовала своего все чаще и настойчивее. Несмотря на то, что хозяйка плоти душой все еще оставалась приверженной капитану Зотенко, у нее то и дело появлялись новые ухажеры — из медперсонала местных больниц, из легкораненых или из тех бойцов, которые по случаю посещали своих товарищей. «Полевые романы» эти были хоть и краткотечными, но, как правило, отчаянными. И медсестра давно не стеснялась их: «Если я позволила мужчине обнять себя, — то уж не выпущу из рук, пока не пресыщусь им». Пресыщаться же Корнева, как сама утверждала, очень любила, а главное, умела это делать…
— Так ты, госпитальер, не будь дурой, — поучала ее медсестра. — Как только дворянин твой появится, так и откройся ему… Пардон, отдаваться тебе пока что рановато. Но признаться в любви — уже можно.
— А то, что подполковник намного старше меня?
— Зато ты у нас юная, а значит, впереди у вас — целая жизнь. И потом, разницы в возрасте должен страшиться он, а не ты.
— Вот он и страшится… — удрученно обронила Евдокимка.
— Что-что?!
— Говорю, что, наверное, именно этого он и страшится: ему — вон сколько, а мне всего-то… Поэтому он такой сдержанный в поведении со мной. И ни одного письма не написал.
— А разве обещал писать?
Евдокимка решительно покачала головой:
— Не обещал.
— То-то и оно… — по привычке своей Вера вытаращила на нее свои огромные карие глазища и даже языком пощелкала от наплыва каких-то каверзных мыслей. — А ведь ты, госпитальер, права: наверное, из-за возраста своего наш подполковник тушуется перед тобой. Не хочется отбивать его, все-таки мы подруги, — вновь мечтательно пощелкала языком Корнева. — А то я бы оч-чень быстро и оч-чень наглядно объяснила бы тебе, как в подобных случаях следует вести себя с мужчинами.
— Так объясни! — наивно загорелись глазки Евдокимки. — Что тебе стоит?
