Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская
В нем не осталось почти ничего человеческого.
Леонид не мог вздохнуть, куйва сдавливал шею все сильнее, зубы его были все ближе, смрад дыхания сделался нестерпим…
Затем Леонид увидел, как к уху куйвы прижался ствол ружья.
– Жри!
Оглушительно грохнул дуплет, и в лицо плеснуло горячим и соленым. Будто на голову опрокинули котелок с гуляшом. Хватка на горле ослабла. Леонид спихнул с себя мертвое тело, сел, отплевываясь чужой кровью, кое-как утер лицо рукавом. Над ним стоял Зуев, перезаряжал ружье. Он что-то спросил, Леонид не разобрал что именно. В ушах звенело, саднило шею.
– Что? – просипел он.
– Живой, спрашиваю? – повторил Зуев.
– Да.
– Хорошо.
Леонид поднялся на ноги, подобрал топор. Зуев ухмыльнулся.
– Я ему башку снес напрочь. Картечь с солью пополам. И рубить нечего.
Леонид взглянул, тут же отвернулся. Выдавил:
– Надо его сжечь.
– Точно, – кивнул Зуев.
Леонид подошел к Крутову, опустился на колени, приложил ухо к груди. Сердце билось, но едва-едва.
Вдвоем они вытащили Крутова из дома, усадили под деревом, привалив спиной к стволу. Вернулись в дом. Зуев поднял лампу, свернул крышку с емкости. Резко запахло керосином. Зуев облил обезглавленный труп, плеснул на пол, на стены.
– Выходим.
С порога он швырнул горящую лампу в комнату. Стекло разбилось, вспыхнул разлитый керосин.
Они торопливо отошли подальше, к дереву, где оставили Крутова.
– Хорошо занялось, – одобрительно сказал Зуев. – Теперь, значит, наверняка.
– Наверняка, – согласился Леонид. Голос был хриплый, чужой.
– Видать, сильно он тебе горло повредил, – заметил Зуев. – Болит?
– Нет, – ответил Леонид. – Не болит.
Горло и вправду уже не болело. А привкус чужой крови во рту перестал казаться отвратительным.
Совсем наоборот.
Ирина Черкашина
Семь ступеней в ад
Позвякивание чашек. Шум закипающего чайника. Резкий, горький запах растворимого кофе.
– Сонечка, вам?.. У всех налито?
Шорох фантиков, побрякивание ложек.
– Ну, коллеги, как ночь прошла? Чем с утра порадуете?
– Да без происшествий… Спасибо, Андрей Степанович, спасибо, что вы, я бы сахар сама достала!
– Как в третьей? Все тихо?
– Ну, как обычно… Рвало его ночью, потом вроде успокоился, заснул. Ну, как они обычно спят.
– Образцы?
– В холодильнике, сейчас отправим, машина придет. Конечно, видно, как меняется у него… ну, это, содержимое. Сегодня совсем однородное, знаете, как битум. А уж запах… Ну, метаболизм перестраивается до сих пор.
– У этого как-то тяжело…
– Ну, на фоне стресса. В его возрасте депривация переносится крайне плохо… Зато мы наблюдаем развернутый, полноценный процесс трансформации. У остальных-то картина была смазанная.
– Да, жалко парня…
– Нина, разве ты его жалеть должна? Можно мне еще водички?..
Журчание, шелест конфетной обертки, позвякивание. Шорох листаемых распечаток.
– А в седьмой что? Что за активность ночью?
– Да там мать скакала с часу ночи туда-сюда, то в туалет, то чай попьет, то ляжет. Утром я спрашиваю, как ночь прошла, она – ничего. Все, говорит, нормально. Софья вот считает, что это фаза истощения так проявляется, а я опасаюсь…у других, правда, были подобные проявления…
– Отправьте ее на экспресс-диагностику. Вечером видно будет, что там…
– Отправим, конечно.
Вздох.
– Мамашек жалко. Одно дело, когда сразу…
– Нина Николаевна, ты опять… Всех на свете не пережалеешь. И потом, нам как ученым жалость противопоказана. Представь, что из жалости чумного пациента врачи отпустили погулять по городу, а? Пусть воздухом подышит!
– Да за что же их жалеть? Ну за что, Ниночка? У них все процессы протекают абсолютно естественно, только э-э… крайне замедлены. Исход, вероятно, тоже будет естественный. Но не скоро. У нас у всех в свое время те же процессы начнутся, все там будем…
– Ну, не совсем там… Мы же так и не знаем… отчего они…
Молчание. Позвякивание чашек все реже. Шелест страниц тоже смолк. Минута затишья. Всего минута.
– Ну что, коллеги? Пост сдал – пост принял? Софья Михайловна, у вас на сегодня одна консультация, потом зайдете ко мне. Нина Николаевна, вы на отдых. Женя, договорись насчет экспресса для седьмой, и результат сразу мне на стол. Ну, за работу!
Стены здесь раскрашены в разные цвета, но почему-то кажутся серыми. И яркие мультяшные рисунки на стенах – тоже. Все здесь серое, скучное, отвратительное – до тошноты, до крика. Только я, конечно, не кричу. Зачем? Выпустить отсюда не выпустят, только Вадьку напугаю. Самое странное, что сын не слишком страдает от нашего заточения. Нет, он, конечно, ноет порой: хочу гулять, хочу в садик – но будто бы по привычке.
И это мой-то Вадька, который так тяжело привыкал к садику, который отпускал меня из группы не иначе как с ревом! Он почти не обращает внимания на казенные стены «Дома радости» – так называется наша тюрьма. Мы почти месяц в этой радости, в этой комнатке, как сказали бы раньше, «гостиничного типа», с окошком под потолком и малюсеньким санузлом, в этих переходах и кабинетах, в этой… в этой безнадежности.
Может, ему легче оттого, что я все время рядом? Может быть… А вот о другом я думать боюсь. Он мой сын. Мой ребенок. Я его не брошу, что бы ни случилось, кем бы он ни стал.
Хотя мне тошно здесь за двоих. Единственное, что в комнатке хорошего, – вентиляция. Это очень важно, потому что сын…
– Мама, ма-ам, когда в игровую пойдем? Ну когда пойдем? Давай одеваться! Там уже, наверно, Тема пришел, и Светка, и Кирилл…
Иногда он совсем прежний, мой Вадька. Ничего не надо, только играть бы с машинками да носиться с другими детьми – не догонишь, не усадишь. Но в нынешнем его состоянии, как выражается психолог Софья Михайловна, «есть нюансы».
– Скоро пойдем. Но вначале надо на тесты и смазаться лосьоном.
– Фу-у, опять тесты, опять мазаться…
– Не опять, а снова. Иди сюда, Вадька! Вадим!
Только уловив металл в моем голосе, сын подходит. Покорно встает передо мной, разведя в стороны руки – тощий шестилетний мальчишка в одних трусиках. Беззащитный, крошечный птенец.
Я начинаю смазывать его бесцветным лосьоном, резко пахнущим спиртом – спину, живот, руки, промазывая между пальцами. Впрочем, спирт быстро выдыхается. Лосьон, если верить врачам, обеззараживает, а самое главное – нейтрализует запах.
Тот самый запах.
Вадька покорно стоит, не хихикает от щекотки, не переступает озябшими ногами. В этом его отличие от прежнего Вадьки – сейчас он, как говорит наша докторша, почти не получает сигналов от тела.
Но зато их
