Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко

Триумф глупости

I

Утром Ницца бурлила от сенсационной новости. Курортники и горожане в считаные часы раскупили в киосках свежие номера двух главных газет: «Пти Нисуа» и «Эклерер». На первых полосах красовался один и тот же снимок, занимавший едва ли не треть страницы. Объектив запечатлел растерянного Жана Бюжо в наручниках, крепко удерживаемого под руки двумя полицейскими. Рядом с ним победоносно улыбался инспектор Анри Бертран.

Под фотографией размещался короткий рассказ о том, как бдительные агенты Сюрте выследили душителя, погубившего баронессу фон Штайнер, Аделин Морель и Беатрис Нуари. Его взяли в Париже, в тринадцатом округе, вытащив из дешёвой ночлежки «Золотое Солнце» на улице Шато-де-Рантье, где беглец скрывался под чужим именем.

Издания сообщали, что сегодня намечены важные следственные действия, а ровно в полдень в общественном зале префектуры Бертран сделает официальное заявление для прессы. Ожидается присутствие самого префекта и мэра города. В заметке также отмечалось, что на оглашение допускается почтенная публика, но в количестве не более пятидесяти человек из-за ограниченности мест.

— Читали? — оторвав глаза от прессы, спросил профессор за завтраком у Ардашева.

— Да, — кивнул Клим. — Портье успел поделиться радостью.

— Что там, папенька? — намазывая хлеб маслом, осведомилась Вероника.

— Жана Бюжо поймали. Инспектор Бертран сегодня собирается устроить сенсационное представление. Уверен, выйдет почище «Фауста». Билетов не достанешь.

— Жаль, — вздохнула девушка. — Интересно послушать.

— О, не беспокойтесь! — успокоил Ардашев. — Я вас проведу. Постараюсь встретиться с Бертраном ещё до этого сборища.

— Вы настоящий волшебник, Клим Пантелеевич, — улыбнулась Вероника, изящно отламывая кусочек сдобной бриоши, присыпанной сахарной пудрой. — Я уж боялась, что мы пропустим развязку этой драмы.

Она сделала маленький глоток горячего шоколада.

— Развязку ли? — скептически хмыкнул Ленц, отодвигая листок и принимаясь за глазунью с помидорами и базиликом.

Ярко-жёлтые желтки дрожали на тарелке в окружении сочных красных ломтиков, источая пряность прованских трав. Профессор макнул в них кусочек поджаренного хлеба.

— Слишком уж всё гладко. И этот пафос: «вытащили из ночлежки». Словно крысу из норы.

— Вот именно это меня и смущает, — согласился Ардашев, перед ним стояла чашка горячего кофе и тарелка с нарезкой холодной телятины с маринованными корнишонами. — Бертран спешит. Ему нужен триумф, а не истина. Префект требует результат, сезон в разгаре, богатые гости нервничают. Идеальное время, чтобы подсунуть публике удобного злодея.

— Но, Клим, ведь он сбежал! — возразила Вероника, откладывая бриошь, официант как раз поднёс к их столику вазочку со свежей клубникой, крупной и блестящей, словно лакированной. — Разве невиновный человек вздумал бы прятаться в столичных трущобах под чужим именем?

— Страх, Вероника Альбертовна, — дурной советчик, но отменный погонщик, — ответил Ардашев, задумчиво глядя на алую ягоду. — Жан мог бежать от долгов, от ревности, от стыда. Или от того, кто действительно убил этих женщин и подставил его. У страха глаза велики, а у парижской гильотины — лезвие тяжёлое.

— В любом случае, — вытирая усы салфеткой, заключил профессор, — сегодня нам подадут главное блюдо. Надеюсь, оно окажется таким же съедобным, как эта яичница, а не отравленным ложью.

— Передайте, пожалуйста, сливки, Альберт Карлович, — попросил Клим. — Нам нужны силы. Боюсь, выступление в префектуре послужит лишь увертюрой.

— Молодые люди, я вижу, вы уже перешли с отчеств на имена. И это прекрасно! Не пора ли уже говорить друг другу ты, как считаете? — Профессор лукаво прищурился поверх очков, откладывая в сторону льняную салфетку. — К чему эти китайские церемонии за утренней трапезой? Мы здесь, на юге, среди пальм и солнца, а не в чопорном Петербурге. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на лишние политесы.

Вероника густо покраснела, и этот внезапный румянец придал её лицу, оттенённому полями соломенной шляпки, ещё больше очарования. Она смущённо опустила взгляд в тарелку, где в лужице густых сливок плавала недоеденная клубника, и принялась нервно вертеть в пальцах серебряную ложечку.

— Папенька, — тихо проговорила она, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Клим Панте… то есть Клим может счесть это непростительной фамильярностью.

— Ни в коем случае, — спокойно возразил Ардашев, глядя ей прямо в глаза. — Альберт Карлович совершенно прав. Учитывая, через что нам пришлось пройти вместе за эти дни и какие тайны мы делим, официальный тон кажется мне уже несколько натянутым. Я буду счастлив, если вы позволите мне эту дружескую привилегию.

— Я… я не против, — чуть слышно ответила девушка, поднимая на него сияющий взгляд. — Клим.

— Вот и славно! — удовлетворённо кивнул Ленц и плеснул себе ещё из кофейника. — В наше время, когда смерть ходит так близко, — он небрежно указал на газету с портретом Бюжо, — нужно ценить человеческое тепло. Carpe diem, как говорили древние, — ловите мгновение.

— Согласен, — проговорил Клим, достал из жилетного кармана серебряный английский хронометр «Qte Сальтеръ» и щёлкнул крышкой. — До выступления Бертрана осталось меньше часа. Я должен успеть перехватить его до того, как он взойдёт на трибуну и под фанфары прессы отрежет себе пути к отступлению. — Он решительно поднялся из-за стола. — Вероника и Альберт Карлович, фиакр будет ждать вас у входа через четверть часа. Нам не стоит медлить, если мы собираемся лицезреть этот спектакль.

II

Площадь перед префектурой бурлила, напоминая сцены у стен Бастилии в памятном 1789 году. Весеннее солнце, стоявшее в зените, заливало брусчатку ярким светом, но градус человеческих страстей здесь поднимался куда выше. В тёплом, принёсшем африканскую пыль дыхании сирокко смешивался странный коктейль из запахов конского навоза, городской гари и терпких духов дам, желающих пощекотать себе нервы видом маниака-чудовища. Полицейские, выстроившись в живую цепь, с видимым трудом сдерживали натиск репортёров и зевак, готовых, казалось, штурмовать двери ради того, чтобы первыми увидеть пойманного душегуба.

Фиакр с усилием пробился к зданию с обратной стороны. Клим помог выйти Веронике и профессору.

— Ждите меня здесь, у самого угла, — бросил он, расталкивая локтями особо назойливых газетчиков.

В прохладном высоком холле префектуры казалось чуть тише, но напряжение здесь ощущалось ещё острее. Ардашев почти сразу заметил инспектора Бертрана. Тот стоял у подножия широкой мраморной лестницы, сияя, словно золотая корона Людовика XIV. Его парадный тёмно-синий мундир из тонкого сукна сидел безупречно: два ряда выпуклых серебряных пуговиц ослепительно поблескивали, а на высоком стоячем воротнике переливалось изящное шитьё в виде дубовых листьев. Усы инспектора были нафабрены и подкручены вверх с особым галльским шиком, а вокруг него суетливо вились помощники и секретари мэрии.

— Инспектор! — окликнул его Ардашев, решительно пересекая холл.

Бертран обернулся, и на его лице на мгновение промелькнула тень досады, тут же сменившаяся снисходительной улыбкой победителя.

— А, дорогой друг! Пришли поздравить? Право, не стоило, хотя мне лестно.

— Я буду рад сделать