Последняя песнь бабочки - Иван Иванович Любенко
— Нет, ваше высокопревосходительство.
— Ну что ж, тогда с Богом! — выговорил министр и протянул руку подчинённому.
Ответив на рукопожатие, Клим слегка поклонился и покинул кабинет министра.
Глава 2
Лазурный Берег
Ницца лежит у подножия отрогов Приморских Альп, закрывающих её с севера, востока и запада; перед ней расстилается лазурное море… Какая дивная красота! Не налюбуешься на эти горы, по которым лепятся виллы, окружённые апельсинами и лимонами.
Александр Герцен. Былое и думы
Вечером того же дня чиновник по особым поручениям покинул Петербург. Без всякого сожаления он расстался не столько с городом, сколько с надоевшей канцелярщиной министерства.
Варшавский вокзал шумел, свистел и чадил. Под стеклянными сводами клубился пар, лязгали сцепки, кричали носильщики, и всё это сливалось в единый тревожный гул. Климу предстояло одолеть три тысячи восемьсот пятьдесят вёрст — путь, казавшийся на карте прямой линией к морю и солнцу, а на деле предполагавший череду пересадок, таможенных формальностей, смену колеи и бесконечную вагонную тряску. Маршрут протянулся длинной ниткой: Петербург — Берлин — Париж, далее на юг Франции через Марсель, затем вдоль побережья: Тулон, Канны и, наконец, — Ницца.
В составе поезда на Берлин шло несколько международных спальных вагонов. Как раз в одном из них и путешествовал российский дипломат. Красное дерево, латунные ручки, ваза с искусственными цветами, лампа под зелёным абажуром и откидной столик с графином и двумя стаканами — обязательные атрибуты комфорта, предоставляемого роскошными «Wagons-Lits»[8]. Второе место было выкуплено министерством, и потому курить Ардашев мог свободно, не боясь причинить неудобство попутчику.
Едва состав потянулся прочь от дебаркадера, как вагонный лакей принёс чай.
В подстаканнике подрагивала ложка, а за окном мелькали жёлтые глаза семафоров и стрелочные огни, вспыхивающие на переездах то красным, то зелёным светом.
Ардашев проголодался и решил поужинать. Для этого пришлось миновать три раскачивающихся узких перехода.
Вагон-ресторан поражал богатством отделки. Всё тот же мягкий свет лился из-под настенных ламп, отражаясь в полированных панелях из палисандра. На столах, покрытых белоснежными крахмальными скатертями, тускло поблескивало тяжёлое серебро и переливался гранями хрусталь. В отражении на тёмном стекле проплывали редкие огни одиноких станций, и лишь мерный стук колёс напоминал, что этот островок цивилизации мчится сквозь холодную русскую ночь.
Пассажиры заполнили зал едва ли на треть. Выбрав столик у окна, Клим опустился в кресло.
Официант, до этого занятый другими посетителями, подошёл как раз в тот миг, когда Ардашев изучал меню, вставленное в массивную бронзовую подставку.
— Что желаете-с?
— Салат паризьен для начала. Затем — филе судака женуаз.
— Прекрасный выбор. К рыбе изволите сухое белое? Могу порекомендовать шабли, — привычно предложил лакей.
— Нет. Принесите бокал красного бургундского. Если найдётся вольне — отлично.
Взгляд официанта на миг застыл: «Заказать красное к рыбе — ошибка дилетанта. Но вольне?.. К соусу женуаз?..» Вдруг в голове всё мгновенно прояснилось: «Конечно же, всё дело в рецептуре! Ведь женуаз варят на насыщенном красном вине. Этот господин подобрал напиток именно к нему — так поступают лишь истинные гастрономы. К тому же большинство красных вин своей терпкостью просто задавили бы нежного судака, оставив во рту металлический привкус. А вольне… оно другое. Знаменитая шелковистая мягкость не станет спорить с рыбой, а тонкий ягодный вкус идеально поддержит винную основу блюда, создав полную гармонию. Какое тонкое понимание… Редко встретишь такого гурмана».
— Сию минуту, сударь, — произнёс он с почтением и бесшумно удалился.
Ардашев позволил себе откинуться на спинку кресла. Этот маленький диалог доставил ему мимолётное удовольствие. Разбираться в деталях — главное в его профессии.
Салат оказался хрустящим и свежим, с тонкой солёной нотой анчоуса. А затем принесли судака. На белоснежной тарелке лежало нежное филе, почти полностью скрытое под густым тёмно-рубиновым соусом, источавшим терпкий аромат. Рядом с ним в бокале искрилось вино чуть более светлого оттенка.
Первый глоток оправдал ожидания — чувствовался аромат красных ягод и лета, его благородная лёгкость не спорила с нежностью судака, а лишь тонко оттеняла насыщенность винного соуса.
Этот безупречный ужин стал коротким, но приятным антрактом в долгой дороге.
Отказавшись от десерта, Ардашев поймал взгляд официанта и жестом попросил счёт. Расплатившись, он направился к выходу.
Вернувшись в купе, Клим закурил. Снаружи стояла студёная хмарь. Колёса отбивали неумолимый ритм, унося титулярного советника всё дальше на запад, навстречу чужой земле и загадочной смерти баронессы фон Штайнер.
На границе поезд встал надолго. На станции чиновники, сменяя друг друга, проверяли паспорта, таможенные декларации и пломбы на багажах. Потом случилось то, что всегда напоминало о расстоянии между Россией и Европой не только вёрстами, но и устройством мира: смена колёсных пар. Состав загнали в павильон и подняли. Железо загрохотало, и под полом купе пассажиры услышали тяжёлый скрежет, будто вагоны переставляли на полозья[9].
Затем паровоз вновь покатил по рельсам, таща за собой пассажирскую стальную гусеницу.
К утру показались аккуратные станции, ровные ряды клёнов и первые пригородные трубы — это был Берлин. Тут пришлось сделать пересадку на парижский экспресс. Состав поменялся на европейский. В нём уже не было прежней тяжёлой роскоши, но и комфорта не убавилось.
Знакомый Ардашеву Гар-дю-Нор[10] возник неожиданно. Здесь, как и прошлым летом, чувствовалось влажное дыхание толпы, слышались крики носильщиков и раздавался характерный стук багажных тележек. Тускло светили газовые фонари. Под сводами железных ферм, удерживающих прочное стекло, всё так же висел полумрак, и большие часы показывали десять тридцать пополудни. Каменные богини выстроились по краю фасада здания и взирали на пассажиров с прежним высокомерным презрением. Ардашев успел подкрепиться бутербродами и выпить кофе в буфете перед посадкой на поезд, идущий на юг.
К рассвету за окном сменился пейзаж. Мелькнул портовыми кранами Марсель, и вдоль берега побежала серо-голубая полоса воды. Он распахнул окно, и в купе ворвался свежий морской воздух… Потом показался Тулон, а за ним — сонные курортные Канны. Уже виднелись виллы из белого камня на склонах в окружении пальм.
Наконец стальной гигант, тяжело дыша и подрагивая на тормозах, вполз под стеклянный навес Центрального вокзала. Яркое солнце
