Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
И все же это было так. Чума, не выражая этого ни словом, ни поступком, признавал, что был неправ. Совесть его – если только к Чуме была применима такая нравственная категория – оказалась нечиста. С некоторых пор Саня знал это так же точно, как определял время. Просто знал – и все.
Ему приходилось напоминать себе, что это имеет значение. Что он должен радоваться. Или хотя бы чувствовать удовлетворение.
И вот с этим было сложно.
Временами он совсем переставал что-либо ощущать. Словно кто-то обезболивал его душу. Рано или поздно чувства возвращались, но Саня отчетливо понимал, что испытывает не то, что должен. То, что раньше его пугало, теперь вызывало смех. Он смотрел со стороны на приключения маленьких глупых человечков, запертых в цементной яме, как мог бы смотреть мультфильм – не вовлекаясь и не переживая. Иногда тревога за Генку или Макара брала верх над бесчувственностью. Но ко всему, что касалось его самого, он приобрел пугающее равнодушие.
Особенно к тому, что было связано с плотским.
Он, Саня Симонцев, больше не был равен своему телу. Эти руки, ноги, торс, голова стали не более чем коробкой, в которую его заключили. Он оценивал себя, будто компьютерного персонажа. Кости слишком хрупки, мускулатуры недостаточно… В целом нелепое и слабенькое тельце. Иногда Макар заставал его за странным занятием: Саня с озадаченным видом шевелил пальцами или сгибал и разгибал руку, словно пытался вспомнить, как функционирует телесная механика.
Зачем вообще он принимает участие в процессе жизни? Все это довольно глупо. В одно отверстие погружается еда. Из другого выходит переработанной. Ни красоты, ни смысла.
Абсолютно все, что творилось с ними, выглядело в этом ракурсе на редкость абсурдно. Дурацкое кино, придуманное и воплощенное идиотом.
Но одно из его качеств осталось почти неповрежденным.
Способность удивляться.
Поэтому, обнаружив, что отмычку от лекарственного ящика перемещали, Симонцев удивился.
Он хорошо помнил, в каком положении скрепка упокоилась посреди трещины, прижатая календарем с котятами. Теперь она была сдвинута.
* * *
– Макар, ты в ящик лазил?
Илюшин вопросительно поднял брови:
– В какой ящик?
– С таблетосами. Кто-то брал отмычку.
– Э-э-э… Нет. На фига мне?
– Не знаю. Но кто-то ее трогал.
– Уверен?
– Абсолютно.
Илюшин покрутил свой вихор и озадаченно посвистел.
– Надо Геныча спросить, – без особой уверенности сказал он.
Симонцев усмехнулся.
– Ну давай спросим, конечно…
Оба прекрасно понимали, что Рудному отмычка не нужна. Что он с ней будет делать? В ухе ковырять? Да он за свою жизнь, кажется, даже таблетки аспирина не выпил.
Значит, до отмычки добрались либо Чума, либо Кабан. Скорее, последний. И придумал какой-то разоблачительный план, раз не выкинул ее, а оставил на месте.
Саня прислушался к себе, но не обнаружил ни тревоги, ни беспокойства. План так план. Они с этим разберутся.
– И чего он тогда ждет? – пробормотал Илюшин.
Саня без труда читал его мысли. Макар думал о том же: Кабан нашел скрепку, понял, что это такое, и расставляет ловушки.
– Первомайской демонстрации!
– Шниферы всех стран, объединяйтесь?
– Шнифер-шифер-электрокалорифер! – пропел Симонцев. – Что еще за шнифер?
– Не суть, – отмахнулся Макар. – Хочешь сказать, последний парад наступает?
– Врагу не сдае-отся наш гордый хомяк!
Они теперь постоянно несли абракадабру, начав с любого места и подхватывая друг за другом.
– Кабан шкуру спустит с гордого хомяка, – без улыбки сказал Макар.
Симонцев пожал плечами:
– Переживем.
– Что-то ты у нас такой бесстрашный в последнее время, – скептически заметил Илюшин. – На наши шкуры плевать, а за свою не боишься?
– Нет, на ваши мне не плевать. – Это была правда. – А насчет своей… Все легко, когда ты…
Саня осекся на полуслове. В конце концов, смерть была его частным делом. Незачем пугать остальных. К тому же это звучало до отвращения напыщенно. Пока он проговаривал слова про себя, они казались нормальными. Вполне обыденными. Но произнесенные вслух, приобретали противный эффект позерства.
Позером Саня не был.
– Когда ты мертвый, да? – закончил Макар.
Симонцев уставился на него. Илюшин криво усмехнулся и пожал плечами, словно говоря: ничего такого, все очевидно.
У Сани враз пересохло в горле. Они говорили на одном языке, а это означало…
Он уставился на Илюшина, пытаясь переварить свое открытие. «Все легко, когда ты мертвый», – сказал Макар. И это прозвучало так непринужденно, что…
– Сколько раз Чума тебя убивал?
Макар молчал, лицо его было непроницаемым, и мальчик хрипло повторил:
– Сколько?
В облике Илюшина что-то неуловимо изменилось. Он взглянул на Симонцева, точно пытаясь что-то угадать.
– Макар!
– Ну, допустим, дважды, – сказал Илюшин с интонацией «Да отвяжись ты уже».
– Дважды… – повторил Саня.
Потер взмокший лоб и опустился на ковер.
– Как?
Илюшин криво усмехнулся:
– Как и тебя. Чума одну и ту же яму копает. Выкопает, не знает, что с ней делать, и начинает похороны своим хомячкам устраивать.
Еще две недели назад шутка не показалась бы Симонцеву смешной. Теперь же он от души рассмеялся. Все верно. Они – домашние хомячки. Морские свинки. Рыбки, которых можно спустить в унитаз, если надоест кормить и менять воду в банке.
Питомцы.
– Тебя Кабан вытаскивал?
– Первый раз сам выбрался, даже не помню как. Чума сидел – чисто рыбак на бережку – и наблюдал, как меня мать сыра земля рожает в муках. А на второй он меня откопал. Там я уже вообще ни черта не помню. Неделя из памяти выпала начисто. Удалили, как аппендицит. – Он подумал и добавил: – Я Генку пытался расспрашивать, это же при нем все было… Но понял, что ему тема неприятна. Так что не обсуждай с ним это, не надо его теребить. Он и без того в последнее время…
Макар не закончил, но Симонцев понимающе кивнул. Рудной действительно после возвращения Сани с того света был какой-то дерганый. Его что-то беспокоило, но когда Саня пытался подступиться с этим к Илюшину, тот отмахнулся: «Резь в яйцах его беспокоит. Не маленький, разберется».
– Я после второго раза говорить учился заново, – признался Макар. – Как-то так хитро мозги мне выкрутило – чужую речь понимаю, а сам только мычать могу. Да и вообще перестал
