Дымок - Дональд Уэстлейк

– Это рассказал тебе продавец?

– Он показывал мне газетные вырезки, – ответила Пег. – Есть так называемый «лимонный закон»; если с автомобилем связана некая необычная история, о которой покупатель должен знать – например, серьёзная авария или труп, пролежавший пару месяцев в багажнике – продавец обязан об этом сообщить.

– Я слышал о множестве разных законов, – сказал Фредди, – и ни в одном из них не было ни капли смысла, если хочешь знать моё мнение. Но этот – самый дурацкий. Всё равно, что принять закон, обязывающий мышей летать.

– Тем не менее, продавец рассказал мне историю машины, как его обязывал закон, – сказала Пег. – Поэтому она и обошлась мне так дёшево – триста долларов с годовой гарантией на всё, кроме покрышек.

– Пег, – произнёс Фредди, – а почему весь корпус машины во вмятинах?

– Ну, если верить тем газетным вырезкам, что показал мне продавец, – объяснила Пег, – люди в округе недолюбливали эту семью, в основном потому, что мать всегда утверждала, что её сын – хороший мальчик…

– Они всегда так говорят.

– …поэтому люди бросали в машину камнями каждый раз, как она проезжала мимо. Отсюда и пуленепробиваемые стёкла. И машину не раз перекрашивали.

– Да, это я заметил, – сказал Фредди. – На заводской краске обычно не остаются следы от кисти. Пег, а что, если люди будут и в меня бросать камнями?

– Нет-нет, всё, о чём я говорила, произошло в Мэриленде. Машину пришлось переправить в другой штат, чтобы продать. Её выставили на аукцион.

– Кто выставил?

– Это был лот от властей штата Мэриленд. Продавец из Паткина, видимо, оказался единственным, кто сделал ставку.

– Я имею в виду, почему она вообще оказалась на аукционе? Что случилось с прежней владелицей?

– Ну, срок заключения её сына закончился, и его выпустили.

– Да? И что же?

– И он вернулся домой.

– И?

Пег пожала плечами, отвела взгляд, затем снова посмотрела в сторону Фредди.

– И, – произнесла она, – зарубил свою мать топором. Теперь он снова за решёткой, уже навсегда, без права условно-досрочного освобождения, а машина была выставлена на продажу.

– Выставлена на продажу, – пробормотал Фредди, глядя на бугристую поверхность зелёного «Хорнета».

– Обычно продать такие вещи непросто, – заметила Пег. – Но я решила, что для парня, вроде тебя, история машины не станет помехой.

– О, – сказал Фредди. – Верно. Ничуть не станет.

Пег с нежностью улыбнулась, глядя на маленькое зелёное чудовище.

– Если не задумываться над историей, – сказала она, – машина идеальна, не правда ли?

– Правда, – ответил Фредди, беспрестанно кивая головой Дика Трейси. – Идеальна, – повторил он.

47

Хуже всего было осознание, что их никогда не пригласят сюда снова.

Впрочем, было ли это худшим на самом деле? Худшее – повторная потеря Фредди, человека-невидимки, разве не так? И на этот раз, без сомнения, навсегда. А как насчёт прекращения финансирования исследований меланомы и зависимости от маньяка, словно вынырнувшего из фильмов про Джеймса Бонда и одержимого идеей генетически изменить человеческую расу ради торговли сигаретами? Разве не это заслуживает попадания в список худших вещей в мире?

Ну да, конечно. Всё это крайне прискорбно, ужасно и чудовищно. И всё же, если говорить начистоту, нет ничего хуже, чем знать, что больше тебя не пригласят.

Роберт и Мартин ни на долю секунды не дали понять, что их отношение хоть чуточку изменилось. Они были так же вежливы и обходительны как всегда, ну или почти как всегда; всё-таки хаос, воцарившийся в их поместье, несколько поумерил их радушие.

К сожалению, возникла ещё одна добавочная проблема, когда Питер, а затем и Дэвид, попытались настаивать на том, чтобы тридцать четыре гостя, которые должны были вскоре прибыть на вечеринку, остались в неведении насчёт человека-невидимки.

– И что же, по-вашему, – вопросил Роберт, взмахнув дрожащей рукой над лунным ландшафтом, в который превратилась лужайка перед его домом, – я должен сказать им о том, что здесь произошло? Что мы снимали ремейк «На Западном фронте без перемен»?

– Ты мог бы объяснить, – предложил Питер, – что затеял благоустройство территории.

– И это будет не так уж далеко от истины, – добавил Дэвид.

Но их уговоры были бесполезны. Даже не будь свидетельства столь красноречивы, факт оставался фактом: каждого из одиннадцать человек, находившихся в поместье, буквально распирало от пережитого. Половина из них были не прочь хоть сейчас прервать выходные, чтобы вернуться домой и поделиться поразительными новостями. Если сплетни – топливо для социального общения, то они под завязку заправились ракетным горючим, и никакая сила на земле не способна была предотвратить взрыв.

– Тогда всё, о чём я прошу, – сказал Питер, после того, как остальные его просьбы были отвергнуты, – позволь мне самому рассказать эту историю за ужином.

– Когда именно за ужином? – настороженно спросил Роберт. – После кофе? Поверь мне, к тому времени все уже узнают.

– Нет-нет, перед тем, как подадут ужин.

О начале ужина в формате шведского стола будет объявлено, чтобы гости выстроились в очередь.

– Люди будут ждать, когда ты пригласишь их к ужину, а ты вместо этого представь меня, и я расскажу им, что произошло, и затем мы поужинаем – вот и всё.

– Пожалуйста, Роберт, – взмолился Дэвид. – От этого зависит наше будущее. Роберт, Мартин, вы всегда были нашими хорошими друзьями, вы знаете, как ужасно мы себя чувствуем из-за случившегося. Так позвольте Питеру рассказать об этом по-своему, пожалуйста.

– Представить всё в нужном свете, – произнёс Роберт.

– Как скажешь, – кивнул Питер, готовый в эту минуту согласиться с кем и с чем угодно.

Что ж, отказать Питеру – легко, не вопрос, но как же трудно отказать Дэвиду. Так что в итоге все неохотно согласились не рассказывать новоприбывшим гостям о невидимом человеке, пока со своим важным заявлением не выступит Питер.

Так и произошло спустя несколько часов.

– Спасибо, Роберт, спасибо, Мартин. Благодарю вас обоих за чудесные как всегда выходные, за очаровательных и интересных гостей, за ужин, обещающий быть превосходным. И спасибо вам за понимание, сочувствие и снисходительность, в том, что касается