Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
– Фильмы, – отозвался Давыдов. – Домашнее порно. Распространение в даркнете, вероятно, но подтверждений у нас нет. И, разумеется, удовлетворение извращенных потребностей. У того клиента, которого нам удалось взять, были доказаны два эпизода.
– Сексуальное насилие?
– Нет, как ни странно. Только удушение.
– А что собой представлял фигурант? – спросил Сергей.
– Чуть за пятьдесят, деятель культуры, разведенный, детей в браке не было. Все бесчинства творил в своем загородном доме, там же скрывал следы. На том и спалился. Соседи заметили по камерам странные действия на его участке. Забили тревогу, записи отправили нам, а дальше закрутилось.
– Вернемся к версии об отце Чаянова, – сказал Макар. – Есть хоть какие-то сведения о нем?
Давыдов ответил не задумываясь:
– Никаких. Непонятно, как мальчик связывался с ним, потому что посторонних контактов мы не обнаружили. Только если с телефона кого-то из одноклассников.
– Или он знал, где учится Серафим, и встретил его после школы, – добавил Сергей. – В конце концов, договаривались же как-то люди, когда не было сотовых.
– Параноидальная осторожность.
– Мифический отец не мог не понимать, что мальчика будут искать. Так что осторожность вполне оправданная.
– Архивы, – неожиданно сказал Макар.
Бабкин недоумевающе взглянул на него.
– Егор Иваныч, я хочу проверить все дела в нашем регионе по детям, попадавшим в поле зрения полиции в качестве жертв насилия. Начиная с двухтысячного года. Вы поможете нам получить доступ в архив?
Бабкин ахнул про себя.
– Да ты с ума сошел? – В голосе следователя прозвучало даже подобие уважения к помешательству частного детектива. – Ты представляешь объем работы? Да и зачем тебе это?
– Наш источник тщательно просеивал информацию, но он мог что-то пропустить. Я хочу продублировать его исследование.
Макар не назвал ни фамилию Короленко, ни год, когда тот приступил к работе.
– А почему именно с двухтысячного? Почему не с девяносто пятого, например?
– Если я прав, в девяносто пятом Скрипач был еще слишком молод.
Озадаченно помолчав, Давыдов пробормотал наконец:
– Ну-ну. Даже не буду интересоваться, как ты пришел к этому выводу. В архивы вас никто не пустит. У вас нет допуска.
– У вас есть, – вкрадчиво сказал Илюшин.
Глава 6
Мальчики
Снилось, что он мышонок. Серый хвостик, облезлые бока, и грызет цементную стену, а она под его острыми зубками крошится, как твердый сухарь. По длинному лазу, по извилистому ходу он ползет, застревает, снова ползет, проталкивается, словно вот-вот родится где-то в новом небывалом месте – и вываливается в очередной камере. Внутри другие мыши, смотрят на него. Одна точит что-то длинными резцами и не прекращает своего занятия, даже когда он кидается к другой стене. Снова грызть, снова ввинчиваться в бетонный лаз – а там, за удушливой теснотой, не свобода, а новая камера. А за ней и еще одна, и еще, и везде по три мыши: смотрят на него, но в их черных глазках он ничего не может прочесть. Стена за стеной, лаз за лазом, и вот ему уже кажется, что они нанизаны, точно бусы, на прогрызенную им нить, и он лишь пробивает новые ходы по кругу, и это будет длиться бесконечно…
Как вдруг из очередной дыры он вываливается прямо в свою комнату. Сидит на ковре, ошеломленный, притихший, и прижимает уши.
Вот его шведская стенка. Вот витрина с машинками. Вот кровать с голубым покрывалом. Он принюхивается – не обман ли? Но пахнет родным, теплым, всегдашним, и проплешинки на ковре – его собственные, он их выбрил папиной бритвой, когда готовил трассу для гонок, мама очень смеялась.
Дверь распахивается – и входят родители. Мама в платье. Папа в домашней рубашке. Он цепенеет, и горло сковывает ужас: а вдруг морок? Вдруг родители растают, как дым, и на их месте вырастут знакомые жуткие фигуры…
– Господи, Андрюша, это что? – говорит мама, но в голосе ее вместо счастья узнавания сгущается омерзение. – Ты посмотри! Откуда в нашем доме крыса?
Она визжит, она бьет по ковру, его подбрасывает вверх, и вот он летит, а папа пытается попасть по нему тапочкой, и оба они кричат, перекрикивая его умоляющий шепот:
– Крыса! Крыса! Пошла вон, грязная крыса!
– Мерзкий крысеныш!
– УБИРАЙСЯ В СВОЙ ПОДВАЛ!
Он несется прочь, одуревший от ужаса и горя, и стена принимает его как родного, сжимает, шепчет ему на ухо загадочки, подбрасывает цементные крошки, и в ее норах, как в сотах, ворочаются еще десятки мышат.
* * *
– Если вы меня слышите… Пожалуйста, спасите нас. Мы сидим в подвале, нас тут трое: Гена, Макар и я. Меня зовут Саня Симонцев, мне тринадцать лет. Макару – четырнадцать, Гене – пятнадцать. Его фамилия Рудной, Геннадий Рудной. Он жил в селе Бережковое. Моя мама – Марина Симонцева, папа – Андрей, а бабушка – Нина Аркадьевна, мы живем на улице Максимова, дом тринадцать, строение три, квартира двадцать восемь. Найдите их, пожалуйста. Нас тут бьют и скоро могут совсем убить. Если вы меня слышите…
* * *
– Когда вырасту, хочу, чтобы у меня был такой кореш, как Генка, – сказал Макар.
Рудной дежурил, а они болтали о том, что станут делать, выйдя отсюда.
Как-то само собой утвердилось, что это обязательно случится, просто не скоро. Все трое часто фантазировали об этом отдаленном будущем. Генка с уверенностью говорил, что уедет в город. «Там хорошо – сам себе хозяин. А на земле пахать… Ну нафиг. Напахался уже». Илюшин вдохновенно обсуждал тачки, которые купит неизвестно с каких денег. Симонцев слушал. Все его мечты заканчивались на том, что он выходит из этого дома и стоит почему-то босиком на пыльной грунтовой дороге. А вокруг лето, Чума с Кабаном исчезли навсегда, и он просто ждет неизвестно чего, перед тем как пойти в любую сторону. Это мгновение – за миг до выбора, до первого шага – было наполнено счастьем, которое он не мог описать. И не видел смысла.
Саня приподнялся и поправил сбившуюся складку. На пол стаскивали одеяла со всех коек, ложились голова к голове и рассматривали потолок. Илюшин пообещал нацарапать на нем солнце, но, когда уломал Рудного подержать его на плечах, вместо солнца получилась странная фигура, напоминавшая дерево с пышной кроной. Постановили считать, что это атомный гриб.
– Кореш типа Гены? Шутишь?
– Ни разу. Сам подумай: он здоровый, сильный, не особо умный… И делает все, как я скажу! – Илюшин негромко засмеялся. – Плохо, что ли? Его
