Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова
Из-за шторки высунулась красная рожа Гены.
– Погодь, я не понял: кто у тебя папаша-то?
Макар равнодушно назвал фамилию, и Гена присвистнул. Саня уставился на Илюшина во все глаза.
– Слушай, а ведь реально похож…
– Вот уж странная история: сын на отца похож, – съязвил Макар. – После того как дошло, что никто моих писем не читает, снова ревел, но уже поменьше. А потом сдернул окончательно.
Он замолчал. В туалете лилась вода, но Гена внимательно дышал из-за шторки.
Симонцев понял, что эту часть истории своего товарища Рудной не знает. Хотя они вместе провели куда больше времени, чем с ним.
Макар поудобнее устроился рядом. Они сидели плечом к плечу и молчали.
– А потом, когда сдернул? – шепотом спросил Саня.
– К ворам прибился, – сказал Макар. – Опять повезло, можно сказать.
– К ворам – это в тюрьму, что ли?
Илюшин покосился на него и усмехнулся. Симонцев остро ощутил ничтожность своего жизненного опыта.
Его учили, что воровать – это плохо. Бабушка с презрением говорила об одной из соседок по даче: «Ворье», – и не здоровалась с ней. Пацана классом старше, который попался на том, что тырил мелочь в раздевалке по карманам, отчислили из школы. А теперь Макар говорит, что ему повезло…
Саня вслух расписался в своем непонимании происходящего.
Илюшин поднялся:
– Отпустило тебя? Тогда надо постель заправить. Через пять минут завтрак.
Как всегда, время он определил совершенно точно.
Снова скрипела на зубах измельченная яичная скорлупа, снова они по очереди дежурили, а между дежурством и играми слонялись без дела по шахте или рисовали друг на друге татуировки. Лучше всего Илюшину удавались животные. Правда, не всегда можно было определить, кого именно изобразил Макар. Но характер в этих каракулях читался на удивление ясно. От нечего делать Илюшин стал учить и Саню. Надо сказать, больше ржали, чем занимались делом. В конце концов оба признали, что Симонцев – художественная бездарь.
Но между дежурствами и измывательствами Чумы он теперь шаг за шагом, постепенно узнавал от Макара его историю до того, как тот попал к братьям.
Симонцеву открывался новый мир. Мир этот существовал параллельно его собственному. О многом он знал и раньше. Но по-настоящему понимать начал только сейчас.
Макар жил с ворами, на воровской малине. Как он попал к этим людям, Симонцев так и не узнал. От них Макару и достался шрам в виде звезды. Он раз шесть принимался рассказывать о его происхождении, и каждый раз это было новое повествование. Глядя на обиженное лицо Сани, он лишь беззаботно посмеивался и отшучивался, приговаривая, что в жизни должно быть место двум вещам: подвигу и вымыслу.
А вот о своем быте при ворах Илюшин рассказывал спокойно, со скупыми деталями.
Главным в их житье-бытье был дед Артур – старый бородатый авторитет, отсидевший двадцать лет. Илюшин отзывался о нем с большим уважением. При Артуре крутился молодняк. Люди приходили и уходили, но постоянных, живших бок о бок с Макаром, было всего трое.
– Как их звали? – спросил Симонцев.
– Лысый, Рваный и Мочёный, – с серьезным лицом ответил Макар, но взглянул на Саню и засмеялся: – Шучу! Серега, Костя-химик и Ваня Беленький.
– Почему Химик?
– Наркоман, – объяснил Илюшин. – Дед Артур его вылечил. Запер в сарае, где раньше держали коз, посадил на цепь, как собаку, и только еду ему туда носил. Сам все делал, нас не подпускал. Говорил, что Костя либо помрет, либо вылечится. Если вылечится, то и славно. А если помрет, тоже хорошо, потому что лучше умереть, чем жить торчком. Нариков Артур презирал. Говорил, они душу обменяли на наркоту. У всех есть душа, даже у самых пропащих забулдыг, а вот у наркоманов – нету. Когда Костя из сарая вернулся домой, я его сначала даже не признал. Тощий, шатается, разве что насквозь не просвечивает. И тихий стал, молчаливый.
После разговоров с Макаром становилось спокойнее. Прошлый мир Сани Симонцева постепенно расплывался и отдалялся. Про родителей он не переставал думать, но мысли эти утратили остроту и превратились в тихий болезненный аккомпанемент, как если бы у него постоянно ровно ныло сердце. Они продолжали сниться ему, но во снах все меньше были похожи на себя настоящих.
С бабушкой и вовсе произошло что-то странное. Она превращалась в персонажа книги или даже мультфильма, наделенного одной-двумя характерными чертами. Он помнил малиновое варенье. Деревянную ложку, которую можно было облизать. Что еще? Очки. Две пары: для дали и для близи. Ее презрение к ворам. Но однажды, когда Саня вспоминал о ней, ему в голову закралась предательская мысль: да что бабушка понимала в жизни? Макар утверждал, что честность могут позволить себе только благополучные. «Если у тебя дома мать больная лежит и деньги нужны на лечение, пойдешь да украдешь. Что еще остается? А бабушка твоя никогда в нужде не жила».
Саня не знал, жила бабушка в нужде или нет. Это вообще была новая для него постановка вопроса. Когда он признался в этом Макару, тот засмеялся.
– Ну вот помнишь, ты про комнату свою рассказывал? Она у тебя отдельная. Сколько квадратов? Шестнадцать, надо полагать? А то и двадцать?
Симонцев понятия не имел, сколько в его комнате «квадратов». Просто комната: просторная, светлая. Возле письменного стола шкафчик для коллекции машинок – мама называет его глупым магазинным словом «витрина», – а чуть дальше шведская стенка.
Илюшин спрашивал: автомобиль есть в семье? А на даче зимой жить можно? Бабушка как дачу греет: печку топит или вентиль на газовом баллоне поворачивает? Мясо у вас сколько раз в неделю на обед? А фрукты зимой какие покупаете?
За этими простыми вопросами Сане открывалась жизнь, где у людей не было своих машин, на которых они под песни Высоцкого гоняли до дачи и обратно; не было не то что своей комнаты, но часто и дома; жизнь, где люди пили, кололись, нюхали всякую дрянь. Не то чтобы он не знал об этом раньше… Его никак нельзя было назвать рафинированным мальчиком. Но он никогда не задумывался всерьез, как много у него в действительности имеется.
Вернее, имелось.
Прежний Саня Симонцев, тот, номер один, тоже отдалялся, как бабушка. Превращался в двухмерную картинку из детской книги. Иногда, оглядываясь на себя, он не мог поверить, что действительно испытал сильнейшую обиду, когда на Новый год ему подарили велосипед вместо скейта. Или что всерьез обозлился на своего приятеля Валю Анкудинова, сбежавшего
