Карай. Сын Карая - Яков Иосифович Волчек
— Ну, Числов! — кричит майор. — Теперь тебе все понятно? Это называется «окружение». Сопротивляться бессмысленно. Выходи, Купец! Проторговался!
— Гражданин начальник, — отвечает Числов, — я тут не один. Дайте время обдумать.
— Пять минут даю!
Теперь они лежат рядом на снегу, но не глядят друг на друга. Дело проиграно, все это понимают.
И уже нет здесь группы людей, объединенных хоть какой-то целью. Теперь каждый — отдельно.
Они раздумывают о своей будущей судьбе. Каждый — отдельно.
Лалаян: «Мне ничего особенного не будет. Я не убивал, даже оружия не держал. О побеге я не знал, машину с боем не захватывал. Случайно я к ним попал, это учтут».
Васька Короткий: «Мне автомат дал Дьякон, пусть он это не забывает. У Федьки отнял и мне передал. Довесят два-три годика, все равно изловчусь, убегу».
Влас Уколов: «Хуже всех будет мне! Возрастом не оправдаешься или первой судимостью, как эти щенки. Федора Пузанкова я на тот свет спровадил. Кто-нибудь из этих же меня и продаст. Но ведь мне Дьякон велел! Всех подвел под монастырь Генка Дьякон!»
Влас Уколов, по кличке «Минька», бросается на Числова, пригнув голову.
— Вывел?! Паразит, трепло! «Волю предоставлю»! Предоставил?
Числов отворачивается. Теперь уже не стоит приводить Миньку в сознание. Теперь это уже не имеет значения.
Толстые пальцы низкорослого Антона хватают Миньку за горло.
— Дьякон, скажи слово: вниз его, с обрыва, чтоб расплющился в лепешку, или тут, на месте, придушить, как куренка?
— Не марай свои руки об него, Антон… Вот видишь, Антон, — с тоской говорит Генка Дьякон и указывает пальцем вниз. Он сейчас может обращаться только к Антону. — Сгубила нас собака. Не будь у них собаки, пока они по перевалу ползали, мы бы далеко ушли. А теперь все, Антон!
— Все, — тупо соглашается Антон. — Из-за собаки…
— Братва! — Числов поднимается на ноги. — Можем сопротивляться — всех побьют, можем спуститься, как они велят, кое-кому, возможно, подфартит — не мне, конечно, — все обойдется для иных-некоторых. Что будем делать?
Лалаян первый кричит:
— Сдаваться!
И все угрюмо повторяют, отводя глаза:
— Что делать — надо спускаться. Сдаемся.
Числов наклоняется над обрывом:
— Начальничек, ключик-чайничек! Можно ли на вас довериться, что не побьете, не убьете? Мы сейчас не суда опасаемся — вашего гнева боимся!
Майор Гукасян снизу отвечает:
— Ничего вам от нас не будет, Числов. Выходите с оружием по одному, руки над головой.
— Генка-корешок, — шепчет Антон, — мне как быть? Скажи слово — с тобой пойду хоть до самой вышки!
— Нет, Антон, ты не с нами сюда пришел и не с нами уйдешь. Ступай в укрытие, где нас ожидал, и схоронись, чтоб тебя не заметили. Полюбуешься, что от нас оставят!
Пять минут истекло.
— Братва! — Геннадий Числов берет автомат. — Я вас сюда завел — я первый и на расправу выхожу. Ежели меня не тронут — идите и вы следом. А случится что со мной — отбивайтесь, чтобы не даром пропала ваша молодая жизнь.
Он поднимает автомат и кричит пронзительно, так, что его слышно и вверху и внизу:
— Погиб Генка Числов за то, что волю любил!
С автоматом, который он держит над головой обеими вытянутыми руками, он идет по тропинке.
На него смотрят и сверху и снизу.
Вот он входит в круг людей, которые ловили его, настигли, и бросает автомат на снег. А сам остается стоять с поднятыми руками. Он знает, как надо себя вести.
И в эту первую минуту, когда никто толком не понимает, что нужно сказать и что сделать, из круга выходит конвоир Павлов.
— А у тебя, гада, дети есть? — спрашивает он сквозь зубы и наотмашь бьет Числова по лицу.
— Правильно! — лихо, весело кричит Генка Дьякон. — Бей меня, конвой, за то, что я тебя жить оставил, когда у меня в руках твое оружие было. Теперь ты меня бей.
— Отставить, Павлов! — грозно командует майор Гукасян. Только люди, которые его близко знают, могут понять, как он разозлен. — И уйди, Павлов, с глаз моих. Не хочу я тебя видеть!.. Как я сказал тебе, Геннадий Числов, — говорит он спустя минуту, — так все и будет. По суду примешь, что дадут, а без суда — ничего. Можешь опустить руки.
— Эх, начальничек! — Дьякон горестно трясет бородой, обрамляющей его враз похудевшее лицо. — Я в одном художественном театре запомнил умную песенку: «Пусть неудачник плачет!» Теперь пришел мой черед быть неудачником и плакать, дорогой начальничек, ключик-чайничек.
— И что ты все вихляешься, Числов, что уж ты так ломаешься? И как же тебе хочется героем выглядеть! А не вышло у тебя, нет. Не герой ты. Жалкий ты и глупый, вот это да! — Майор Гукасян качает головой. — Дурень ты, Геннадий. Какого ты в себе человека загубил!
Он дает знак — и с горы спускается с автоматом Васька Короткий. Он неразговорчив, как всегда. Да и о чем тут говорить? Бросает автомат, отходит на указанное место.
Идет пружинящей походкой, чуть приседая, чуть наклоняясь вперед, седой волк, по кличке «Минька». Он и хотел бы перекинуться веселым словцом с начальником, но майор Гукасян отворачивается. У Миньки берут пистолет. Он сейчас послушный и кроткий, Минька.
Сошли с поднятыми руками все двенадцать.
— А где же ваш тринадцатый? Где Федор Пузанков?
«Вот чего я не предусмотрел! — думает Числов. — Они подымутся на площадку искать Федю и найдут Антона. Пропал Антон!»
— Федор отстал от нас по дороге. Не захотел с нами…
— Он сильно отстал от вас. Вы пока еще здесь, а он уже на том свете. Кто его убил, хотелось бы узнать?
Вот она, первая страшная минута для Миньки!
— Федю убрали по закону. Вы в это дело не мешайтесь, гражданин начальник!
— По какому закону, Числов?
— По нашему, воровскому, начальник.
— Такого закона советские люди не признают, Геннадий Числов. Такой закон хуже любого беззакония.
С этими словами майор Гукасян отворачивается от Числова. Больше разговаривать он не хочет.
— Ведите их!
Конвоиры сзади, конвоиры спереди, конвоиры по бокам. Бандиты идут привычно —
