Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 - Дэн Браун
Сажусь за бюро, открываю маленькие ящички, ища тот, в котором лежала лента. Гремят стеклянные шарики, сушеные фиалки источают пыльный аромат. Я уже начинаю гадать, не придумала ли я себе эту ленту, и тут нахожу ее в последнем ящичке. Кладу на стол рядом с той, что достала из книги мамы. Рисунок фиалок с золотой нитью по краю тот же самый, только в той ленте, что была закладкой, золотых нитей почти не осталось, и концы выглядят более неопрятными. Провожу пальцем по тому месту, где вышивка была вырвана – вырвана, как я думала, моей матерью, которая во время своей маниакальной стадии теребила кутикулу и края свитеров, пока они не начинали распускаться. Присматриваюсь к оставленным иголкой следам и впервые замечаю, что это была не фиалка. Это сердце или скорее половинка сердца с инициалом «Д» внутри нее.
Как та лента, что Вероника дала Джен.
Беру ленту, которую нашла в ящичке, и подношу к окну. Золотые нити поблескивают в лучах солнца. Фиалки как будто светятся. Провожу по ним пальцем, выискивая сердце. И нахожу на конце ленточки, еще одна половинка, на этот раз с инициалом «В». Дрожащими руками кладу обе ленты на стол, соединяю – и две половинки сердца становятся целым.
Лента моей матери – та, что Вайолет – Вероника – дала Джен.
Получается, моя мать – Джен?
Глава шестнадцатая
Остаток ночи в голове стучит этот вопрос: «Действительно ли моя мать Джен»? В конце концов я проваливаюсь в беспокойный сон, но просыпаюсь от странного звука, который сначала принимаю за звук туманных горнов у реки, а потом понимаю, что он исходит изнутри дома. Осторожно прокрадываюсь на лестничную площадку и стою у перил, слушая ровный, ритмичный «вжух-шух». Как будто река пробралась в дом и это звуки волн. Даже воздух кажется влажным, словно туман поднимается вверх по лестнице. Спускаюсь по ступенькам, и звук становится громче.
На первом этаже я понимаю, что он доносится из западного крыла, куда Летиция запретила заходить. Но я все равно иду туда, на звук, как будто это стучит сердце дома, и если я его найду, то узнаю все, что хочу знать – особенно то, что случилось с моей матерью и что превратило ее в ту сломленную женщину, которую я знаю.
Дверь в западное крыло дубовая и тяжелая, будто специально сделана для защиты от вторжения, но, повернув латунную ручку, я обнаруживаю, что она не заперта и что хорошо смазанные петли не издают ни звука. За дверью открывается длинная комната, в которой нет ничего, кроме четырех металлических столов. В дальнем конце еще две двери, одна закрыта и подперта блоком из шлакобетона. «Вжух-шух» доносится из-за второй двери, открытой.
Пересекаю комнату, носки скользят по потертому линолеуму. В этой части дома нет дорогих ковров или деревянных панелей, у воздуха привычный запах дезинфицирующего средства и плесени, знакомый по тем учреждениям, где я была в юности. Я будто оказываюсь в прошлом, а «вжух-шух» – это звук насоса, который тянет меня назад во времени. Закрытая дверь тоже деревянная, на ней латунная рамка для таблички. Напечатанные на ней буквы читаются с трудом, и я подхожу ближе.
Доктор Роберт Синклер, директор-распорядитель
Прием только по предварительной записи
Просьба не беспокоить
Итак, это дверь в башню, где находится кабинет доктора Синклера, святая святых, где он проводил частные сеансы со своими пациентами. Из-за двери чувствуется запах гари – еще хуже, чем влажный лекарственный воздух, доносящийся из-за открытой двери. Она ведет в длинный коридор с другими четырьмя дверями по обеим сторонам, на каждой – латунная рамка, куда можно вставить табличку, но ни в одной ничего нет.
Пустые рамки безучастно смотрят на меня, провожая слепым взглядом, и я не могу избавиться от ощущения, что девушки, которых отправили в Ненастный Перевал, все еще здесь, сжались за дверями в ожидании освобождения. Может, тот звук, который я слышала, – стук сердца всех пленниц Ненастного Перевала?
Следую за звуком к двери в дальнем конце коридора и прижимаюсь к ней ухом. За «вжух-шух» слышен еще и шепот, но слишком тихий, не могу разобрать слов. Встаю на колени и смотрю в старомодную замочную скважину.
Сквозь клубы тумана различаю фигуру, склонившуюся над узкой железной койкой, которая надевает какую-то маску на лицо лежащего перед ней человека.
Похоже на сцену из «Франкенштейна», на чудовищную операцию из тех времен, когда поместье Ненастный Перевал было психиатрической больницей, или на варварское наказание – когда оно было женским исправительным учреждением.
– Просто дыши, – бормочет стоящая фигура. – И позволь Летти сделать все остальное.
Вздрагиваю, смутившись, что подсмотрела такой личный момент. Это, наверное, что-то вроде небулайзера для легких Вероники: в Вудбридже была девушка, которая пользовалась таким во время приступов астмы.
Крадусь обратно по длинному коридору, мимо пустых латунных рамок, и поднимаюсь обратно по винтовой лестнице в свою комнату, где засыпаю глубоким сном.
Мне снится, что я стою на краю утеса и оглядываюсь на башню, которая стала маяком, и лампа внутри него вращается под звуки «вжух-шух» от машины в самом сердце Ненастного Перевала. От этого звука вибрирует земля под ногами, мягкая почва давит на обувь, будто что-то пытается выбраться.
А потом я вижу, как они встают из могил, призраки всех девушек Ненастного Перевала. Они толпятся вокруг, тянут меня за собой вниз…
И я просыпаюсь. Во сне я схватилась за деревянный столбик кровати, словно пыталась удержаться.
Открыв дверь, нахожу поднос с запиской под кружкой.
«Мисс Сент-Клэр чувствует себя недостаточно хорошо и не сможет продолжить работу сегодня утром. Она сообщит, когда ваши услуги понадобятся».
Звучит практически как увольнение.
На завтрак – едва теплый кофе и жидкая овсянка, все явно кричит о неодобрении. Или же Летиция слишком занята, заботясь о своей подопечной, и не может приготовить завтрак, укоряюще заявляет голос в голове, напоминая Роберту Дженкинс.
Как бы то ни было, хотя мне и стыдно, но я чувствую облегчение, что не придется видеть Веронику сегодня. Я так и не поняла, что мне делать. Уточнить, кем на самом деле была Джен? Или прямо
