Мы из угрозыска - Виктор Владимирович Одольский
Владимир вскрыл конверт, достал лист довольно мятой бумаги и, сев на подоконник, начал читать: «Стихи? Что за черт?»
Я рано ушла от родительских глаз.
Взросла я в халупке убогой.
С другим я в недобрый отправилась час
Чужой и позорной дорогой.
Родные рыдают, им жизнь не мила,
Мать плачет в бессонные ночи.
И горе скрутило отца-старика;
Поехать искать меня хочет.
«Какой отец? — недоуменно подумал Владимир, но потом сообразил, что стихи, наверное, чужие, кто-то в камере продиктовал их Нельке, а может быть, она и раньше их знала.
А годы бежали, как дни все текли.
Своей неизменной чредою…
Однако родители все же нашли
Меня за тюремной стеною.
Застыла в молчаньи. Заплакала мать,
Забывшись в мучительной боли.
Отец-старичок стал меня обнимать
Рукой в застарелых мозолях.
«Вернись к нам обратно, мы любим тебя!» —
Рыдая, мне мать говорила,
И сердце рвалось к ним, обоих любя,
Но старая страсть победила.
И плакала мать. В этот горестный день
Родимая дочь оттолкнула!
Одну, бесконечно больную ступень
Я в жизни тяжелой шагнула!
Владимир не успел обдумать это незатейливое стихотворение, как снова подошел к нему дежурный и сообщил:
— Есть еще заявление от Кузнецовой на имя начальника МУРа. Может, сам передашь?
Владимир взял написанное на такой же измятой тетрадочной страничке заявление:
«Начальнику Вулю
Прошу меня на допросы не вызывать, все равно показания давать не буду. А в колонию вашу пускай идут кусочники.
Я стояла на льду и стоять буду.
Я любила ширмача и любить буду.
З/к Кузнецова, она же Нелька Фиксатая».
И здесь не обошлось без воровской песни! Владимир машинально еще раз перечитал оба листка. Значит, в этой борьбе за человека он потерпел поражение. Может быть, надо вчера было еще поговорить с Нелькой, переубедить ее. Да не смог он, работы невпроворот. В камере же у Нельки и времени, и советчиков достаточно. Видно, прав Щеколин — одними разговорами испорченного человека не перевоспитаешь… Ах, как обидно. И как жалко мать! Всегда жалко матерей, им тяжелее всего. Нет, мало поймать преступника — только «старички» видят в этом свою задачу. А Владимир отчетливо понимал — только тогда он почувствует себя настоящим работником уголовного розыска, когда на его счету будут люди, вернувшиеся к честной жизни! Только тогда!
Находка на вокзале
Осминин поднял голову от стола. Неужто он задремал? И почему так звенит в голове, словно его чем-то ударили?
Он только что закончил допрос воришки, пытавшегося расстегнуть сумку у покупательницы в магазине. Было уже около часу ночи. Для Владимира, привыкшего к ночным бдениям, это было совсем не позднее время. Но, очевидно, давало себя знать утомление последних дней, связанное с поисками «Коловорота». Косых и Каланов ушли в обход в Сокольнический парк, а его оставили разбираться с арестантами.
Он отправил хнычущего воришку и, как видно, не совладав с дремотой, заснул. Нет, надо взбодриться, взять себя в руки. Там, в дежурной комнате, кажется, еще оставались арестованные. Надо закончить со всеми.
Он поднял трубку телефона, но в мембране противно защелкало от встречного звонка.
— Двадцать третье? Двадцать третье?
— Да, да! Я слушаю вас!
— Помощника уполномоченного Осминина нет поблизости?
— Я вас слушаю!
— Ах, это ты, пропащая душа! — голос сразу стал мягким, веселым.
— Борька! Здравствуй! Знаешь, я вчера…
— Погоди! Ты просился на происшествие? Получай! На Казанском вокзале у камеры хранения обнаружили труп. Я сейчас выезжаю.
Осминин подумал: «Хорошо, что кроме меня в отделении никого нет. А то бы Косых ни за что меня не послал — сам побежал бы».
Владимир накинул плащ и быстрыми шагами, почти бегом, направился к вокзалу.
Ночь была холодной и дождливой. В Москве в сентябре редко бывает такая скверная погода. Но Владимир почти не заметил ни дождя, ни холода — так он был возбужден тем, что идет по настоящему делу.
Быстро прошел вестибюль, направился к камерам хранения. Там у входа стояли стрелки железнодорожной охраны, сдерживая возбужденную толпу.
— У меня билет на поезд! — кричал мужчина в очках и шляпе, издали размахивая картонным четырехугольником.
— С билетом проходи!
Владимир почти вприпрыжку спустился в подвальный этаж, где находились камеры хранения.
Бориса он увидел сразу. Тот был в новенькой кожаной куртке. Сосредоточенный, серьезный, он записывал что-то в блокнот.
На полу навзничь лежал труп, около которого на коленях стоял врач. Здесь же были уполномоченный транспортного ГПУ, пожилой человек в гимнастерке с черными петлицами, фотограф, прилаживавший свою аппаратуру, эксперт НТО и два понятых — носильщики в белых фартуках. Борис кивком головы поздоровался с Осмининым.
— Смерть наступила несколько часов назад, — констатировал врач.
Владимир, только подойдя совсем близко, разглядел, что труп был зашит в распоротый теперь до половины пакет.
Врач, острым, как бритва, скальпелем подпарывал дальше сшитую суровыми нитками парусину. Лысая голова покойника время от времени глухо стукалась о каменный пол.
От двух огромных рефлекторов, установленных для фотографа, было необыкновенно светло. Фотограф сделал несколько снимков.
Владимир подумал: как все это не похоже на то, чем ежедневно занимается он! Ему и жутковато было смотреть на труп, даже какой-то неприятный озноб пробрал, и вместе с тем он не мог не позавидовать Борису. Ведь тоже совсем недавно пришел в МУР, а вот пожалуйста — фотографы, медицинские эксперты!
Вдруг в помещение камеры стремительно влетел паренек — в дверь еще была видна рука стрелка, пытавшегося схватить его за полу.
— Товарищ уполномоченный! — едва переводя дух, позвал он.
Борис обернулся.
— Мне не вас, — объяснил паренек, ища кого-то глазами.
Лицо его горело, маленький — пуговкой — нос покрылся потом.
Осминин узнал в пареньке своего осодмильца.
— Акишин! Ты чего?
— Мне вас по секрету нужно…
— Тебя Косых за мной послал?
— Да нет, я по этому делу, — парнишка указал глазами на труп.
Все насторожились.
— Ну, говори.
Парень медлил, недоверчиво озираясь на присутствующих. Тогда Осминин подозвал Бориса, и они втроем отошли в сторонку. Паренек заговорил свистящим шепотом:
— Сейчас в обходе у вокзала были. А там уже кругом идут разговоры, что, мол, труп нашли. Мы — сюда, а стрелки не пускают, хотя мы и с красными повязками. А вы говорили, что мы все равно как милиция.
— Ты по существу, —
