Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

Страсть, а не любовь, порождает преступления. Может быть, все эти годы он обвинял любовь в том, чего она не совершает. Кто знает, как можно уничтожить страсть? Возможно, она стирается другой страстью. Его ум, совершенно потерявший управление, переключился на Ливию. Ричарди вспомнил ее лицо и улыбку, ямку посередине подбородка, запах пряностей. И длинные ноги, обтянутые чулками-сеточками, и кошачью походку.

Но прежде всего он вспоминал быстрый поцелуй в щеку, которым Ливия простилась с ним перед уходом. Она поцеловала его, словно это был самый естественный поступок в мире. В тот момент в нем бушевала целая буря чувств оттого, что он увидел Энрику, отсюда растерянность и смущение. Тогда поцелуй показался ему неприятным и почти вызвал отвращение. Но сейчас, проходя под аркой Порт-Альба, чтобы попасть на улицу Костантинополи, он снова вспоминал дыхание Ливии и то, как прижались к его щеке ее губы. Как всегда, он повел себя слишком резко, и теперь раскаивался в этом.

Идти искать Ливию было бессмысленно, но он пообещал себе: если снова увидит ее, то не откажется от удовольствия побыть в ее обществе. В отличие от Энрики Ливия была сильной и независимой женщиной, и он не мог причинить ей зло. У их близости не было будущего, но, возможно, было настоящее.

Он был уже близко к цели и поэтому заставил себя сосредоточиться на том, что должен сделать. «Посмотрим, что живет в доме напротив — любовь или страсть», — подумал он.

27

Бригадиру Майоне не доставляло много радости идти по городу вместе с Бамбинеллой. Полицейскому были не по душе нескромные манеры, кричащие тона одежды и густо накрашенное лицо трансвестита. К тому же у Бамбинеллы был очень громкий голос и десятки знакомых, а это означало нежные приветствия при встрече и остановки, которые раздражали бы бригадира.

А для Бамбинеллы могло быть опасно выставлять напоказ его дружбу с полицией или даже всего лишь с одним полицейским бригадиром. Жители переулков не любили тех, кто имел такие знакомства. Поэтому оба решили, что встретятся в простонародном квартале Торретта, около моря, рядом с кварталом Мерджелина. Именно в Торретте находился публичный дом, где работала Джильда, сделавшая карьеру бывшая служанка Капече.

Майоне пришел на место первым и задержался возле магазина «Овощи — фрукты». Там он съел две сливы и один абрикос, от которых его голод только усилился. Продавщица хотела, чтобы он считал эти фрукты подарком от нее, но бригадир решил заплатить и настоял на своем: он распространил на всех, кто торгует фруктами, свою нелюбовь к пресловутому Чируццо, худому и назойливому хозяину фруктовой лавки.

Из-за того что бригадир пришел на место раньше, он имел еще один случай испортить себе настроение. Оказалось, что бордель находился не в узком проезде, а на улице, которая пересекала проспект Принцессы Елены. Майоне нашел себе место в тени дерева, примерно в десяти метрах от двери, которая была отмечена латунной табличкой с надписью «Дом мадам Ивонны». У входа царило оживление, и каждый военный, моряк или служащий, который входил в дом или выходил из него, бросал на Майоне взгляд — наполовину насмешливый, наполовину беспокойный: что делает здесь под деревом человек в форме бригадира полиции? Хочет составить список тех, кто ходит в этот дом? Или готовится кого-то арестовать? А может быть, просто набирается мужества, чтобы войти?

Наконец появился Бамбинелла. Он шел, покачивая бедрами, одетый в женское платье с цветочным узором и обутый в туфли на шпильках.

— Извините, бригадир, я два раза должна была остановиться, чтобы выпить что-нибудь. Невероятно жарко, — пояснил он.

Майоне не хотел тратить лишнее время и ответил:

— Ладно, ладно, все в порядке. Теперь войдем туда. Не хватало только, чтобы твоя подруга оказалась занята и нас увидели вместе в зале ожидания!

В публичный дом надо было войти через маленькую деревянную дверь, а потом подняться по крутой лестнице. Наверху лестницы их встретила старуха с метлой в одной руке и ведром в другой; она убиралась на уже чистой лестничной площадке.

— Что такое, все время чисти и чисти. Ни минуты покоя — ни днем ни ночью! — невежливо пробормотала она, отступая в сторону, чтобы пропустить Бамбинеллу и бригадира.

Майоне не удержался и сказал ей, что пришел сюда работать, выразительно посмотрев на нее. Старуха ответила ему таким же взглядом.

Дальше был коридор с красным шелковым ковром на полу, а за ним просторный зал с диванами и стульями у боковых стен. В центре стоял большой деревянный стол в виде кафедры. За ней сидела женщина средних лет. Ее волосы были окрашены в неестественно рыжий цвет, а макияжа на ней было столько, что, застав ее утром, когда она только что проснулась, невозможно было бы узнать. Увидев входящих Майоне и Бамбинеллу, она мгновенно встала со стула, нахмурилась и пошла им навстречу.

— Добрый вечер, бригадир, — заговорила она. — Извините, но я должна вас предупредить, что в моем доме работают только мои девушки. Если вы хотите развлечься с другими особами, я сама могу указать вам двух, но не могу позволить приводить…

Майоне решительно прервал бурный поток слов:

— Вы ошиблись, синьора. Я здесь не для развлечения, а по работе.

Женщина встревоженно отступила на шаг.

— Я вас не понимаю. Мой дом в порядке во всех отношениях — по налогам, по санитарному контролю. Если хотите посмотреть квитанции на оплату услуг, они в вашем распоряжении.

Майоне потерял терпение.

— Да потерпите же немного, синьора! Кто у вас что-то попросил? Я только хочу поговорить с одной девушкой, которая работает у вас, судя по тому, что мне сказал этот синьор. — Бригадир указал на Бамбинеллу, а тот уточнил:

— Синьорина…

Женщина бросила на него взгляд полный отвращения, а потом снова обратилась к Майоне:

— В чем дело? Кто-то из моих девушек сделал что-то плохое? Могу вас заверить, что здесь у меня над ними полнейший контроль, но в то время, когда я за них не отвечаю…

Бригадир всерьез подумал о том, чтобы оставить следы своих пяти пальцев на тональном креме, которым было покрыто лицо хозяйки заведения.

— Синьора, никто из тех, кто служит здесь, ничего плохого не сделал. Разве что мне придет на ум, будто вы препятствуете расследованию, которое ведет