Тайна серебряного креста - Марина Серова
Токсикология: «Помимо снотворного, в крови в незначительных нетоксичных концентрациях обнаружены кофеин (вероятно, из выпитого ранее кофе или чая) и этанол (в концентрации, соответствующей примерно 50 г вина, выпитых за 3–4 часа до смерти – незадолго до или во время репетиции). Других психоактивных веществ, ядов или алкоголя в опасных концентрациях не выявлено».
Предварительное заключение: «Смерть наступила в результате острого отравления снотворным. Обстоятельства обнаружения тела (поза, флакон, место) и отсутствие признаков насилия первоначально указывают на самоубийство. Мотив – предположительно острый стресс, связанный с предстоящей премьерой, и/или невыясненные личные проблемы. Однако имеются несоответствия и странные детали (неестественная поза, укладка волос и одежды, состояние флакона и отсутствие четких отпечатков, недостаточность желудочного содержимого, отсутствие рвоты), требующие дополнительной проверки и исключающие однозначность версии о суициде на данном этапе расследования».
Дверь кабинета подполковника Кирьянова открылась, выпустив потрепанного жизнью участкового с пачкой бумаг. Изнутри донесся знакомый хрипловатый голос:
– Иванова? Заходи. Не загораживай проход.
Кабинет Кирьянова был отражением его характера: функциональный до аскетизма, слегка неряшлив, но с намеком на скрытый порядок. Стол завален папками, на стене – схема города с разноцветными кнопками. Сам подполковник, в рубашке с расстегнутым воротником и с неизменным плащом, накинутым на спинку стула, жевал бутерброд, устало разглядывая монитор. Он кивнул на стул напротив.
– Ну? – спросил он, глядя на меня. – Пришла по Воронцовой? Я так и знал. Материнское сердце не обманешь. Сидишь, вся такая решительная, с папочкой. – Рассмеявшись, он махнул рукой в сторону стула. – Выкладывай, что не так, по-твоему. Официальная версия – самоубийство. Стресс, таблетки. Все сходится.
Я села, положила папку с копией заключения на край стола, не загораживая ему обзор экрана.
– Не все, Владимир Сергеевич, – сказала спокойно, но твердо. – И ты это знаешь. Иначе бы не позволил матери забрать копию так быстро и не смотрел бы сейчас на меня как на последнюю надежду разворошить это осиное гнездо по-тихому.
Кирьянов тяжело вздохнул, отодвинул бутерброд и потер переносицу.
– Тань, не начинай. У меня и так дел выше крыши. Дело закрыто. Формально – чисто. Начальство довольствуется: скандал минимальный, премьеру перенесли, спонсоры не разбежались. Ты же понимаешь, Театр имени Чехова – это не просто сцена, это лакомый кусок и куча интересов. Шеф сказал: «Самоубийство. Точка». Ищи себе другую работенку.
– А нестыковки? – не отступала я. – «Неестественно театральная поза» в заключении вашего же эксперта? Актриса на пике карьеры, за день до триумфа, принимает смертельную дозу снотворного прямо на сцене в костюме? И мать клянется, что у дочери не было повода. Вы в это верите? По-человечески?
Кирьянов помолчал, его взгляд стал жестче. Он оглянулся на дверь, убедившись, что она прикрыта, и понизил голос:
– Ладно. По-дружески. Только, Тань, чтоб нигде моего имени. И если что – я тебя не видел, ничего не говорил. Поняла?
Я кивнула, не сводя с него глаз.
– Версия самоубийства – дырявая, как решето, – прошипел он. – Начнем со снотворного. Откуда оно у нее? Рецепта нет. Ни в одной аптеке по ее данным не отпускали. И вообще – она им не увлекалась, по словам всех, кого допрашивали. Коллеги, мать, врач театральный – ноль. А тут – летальная доза. Откуда?
Он щелкнул мышкой, вывел на экран отчет.
– Вот. Аптека «Фарма-Плюс». Прямо напротив театра. За день до смерти, вечером. Кража. Пропал весь запас снотворного. Штук двадцать флаконов. Вломились через заднюю дверь, пока фармацевт в подсобке была. Вынесли только его, больше ничего. Целенаправленно. И камеры наблюдения… – Кирьянов горько усмехнулся. – Угадай? Не работали. Поломка зафиксирована за час до кражи. Удобно, да?
– А камеры на ближайших улицах? Может, они кого-то зафиксировали? – спросила я.
Кирьянов хмыкнул, снова запуская пальцы по переносице, будто пытаясь стереть накопившуюся усталость.
– Камеры? – Он щелкнул мышкой, открывая другую папку. – Вот сводка. Улица Чехова, входы в театр, подъезды соседних зданий… Муниципальные камеры – как обычно, половина «болела». Остальные работали, но… – Он развернул экран ко мне, показывая несколько размытых кадров ночной улицы. – Видишь? Углы обзора – дурацкие. Тротуар перекрыт ветками этих проклятых лип, что шеф города сажать любит. Фонари – половина перегорела, не меняют. Вот, смотри: аптека «Фарма-Плюс». Камера над входом смотрит строго вниз, на дверь. Видит только макушки входящих и… тротуар метра на полтора перед входом. А задний вход, где взлом, – он во дворе. Там камеры нет вообще. Муниципальная камера на столбе через дорогу… – Он тыкнул в экран. – Вот ее ракурс. Она бьет вдоль улицы, к перекрестку. Боковой проулок к заднему двору аптеки – в мертвой зоне. Как будто специально спроектировано.
Он переключил картинку.
– Ближайшая рабочая камера – на банке, через два дома. Но, Тань, смотри сам ракурс. – На экране был вид на центральный вход банка и часть тротуара. – Она фиксирует движение по главной улице, подъезд к банку. Поворот во дворы? Чуть-чуть, краем кадра. И качество – хоть плачь. Ночью, при таком освещении… Пятна. Тени. Люди – неопознаваемые силуэты.
Кирьянов откинулся на стул, его лицо выражало профессиональное раздражение, смешанное с привычной безнадегой.
– Что мы имеем за релевантный период? С 20:00 до 22:00 вечера, когда предположительно произошла кража? – Он зашелестел распечаткой. – Камера над аптекой: зафиксировала семь человек, вошедших в аптеку через главный вход. Все – обычные покупатели, лица размыты, но опознаваемы по одежде. Никто не выходил с крупными сумками. Банковская камера: за тот же период – двенадцать прохожих, три автомобиля, подъехавшие к банкомату. Ни одного человека или машины, свернувших явно в проулок к заднему двору аптеки. Был один силуэт, мелькнувший на краю кадра возле поворота во дворы около 21:15. Мужчина? Женщина? Рост средний? Одет в темную куртку с капюшоном? Шапку? Не поймешь. Шел быстро, скрылся в тени деревьев. Больше – ноль. Никаких подозрительных авто с номерами, никаких явных переносов мешков или коробок. Призрак.
Он швырнул распечатку на стол.
– И это все. Ни тебе лица, ни машины, ни четкого времени. Вор знал мертвые зоны. Знал про поломку камеры над аптекой (которая, кстати, оказалась банально выдернутым из розетки шнуром – не взлом, а тихий саботаж). И унес только снотворное. Целевая кража, Таня.
Он посмотрел на меня тяжелым взглядом.
– Вот тебе и «самоубийство». Кто-то очень постарался, чтобы у Алисы Воронцовой оказался именно этот препарат, именно в смертельной дозе и именно в тот вечер. И сделал это так, чтобы не оставить нам ни одной зацепки на камерах. Профессионально. Или очень удачливо. Теперь понимаешь, почему шеф сказал «точка»? Пытаться раскручивать такое
