Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

Тень выступила из глубины нефа и пошла навстречу дону Пьерино. Воздух был наполнен непрерывным бормотанием старух, читавших молитвы возле главного алтаря. Когда тень оказалась достаточно близко, дон Пьерино понял, что к нему действительно подходит тот, о ком он только что вспоминал.

— Комиссар Ричарди! Вот это сюрприз! Я счастлив видеть вас здесь. Если бы вы знали, сколько раз я думал о вас за эти месяцы!

Священник улыбнулся, встал на цыпочки и сжал руки комиссара в своих ладонях. Он был похож на ребенка, которому только что сделали подарок.

— Я тоже рад встрече с вами, поверьте мне, падре, — ответил Ричарди. Он сказал правду: священник был очень полезен ему при расследовании убийства Вецци, и в то время между ними установились доверительные отношения. Дружбой это не стало: слишком разными были их духовные ценности и опыт.

— Извините меня за то, что я до сих пор не заходил вас проведать, — сказал комиссар священнику, когда они перешли в ризницу. — Повседневная жизнь — враг добрых намерений, вы это хорошо знаете. Как вы живете? По-прежнему любите театр?

— Я человек, постоянный в своих чувствах, — продолжая улыбаться, ответил дон Пьерино. — Кстати, если я не ошибаюсь, кто-то обещал мне, что мы вместе пойдем в оперу. До начала нового сезона недолго.

— Вы правы, падре, — признал Ричарди. — Вы увидите, что я сдержу свое обещание: уговор есть уговор. А сейчас не могли бы вы уделить мне несколько минут. Я должен узнать у вас кое-какую информацию.

Маленький священник вынул из рясы большие карманные часы, внимательно взглянул на циферблат и ответил:

— Да, комиссар, могу. У нас почти полчаса до того, как мне будет нужно готовиться к мессе. Вы всегда начинаете работу очень рано, это большое достоинство. Говорите же.

Ричарди, не сомкнувший глаз за всю ночь, был бледен, и под глазами у него синели большие круги. Дон Пьерино заметил это, но что-то в выражении лица комиссара подсказало священнику, что об этом расспрашивать не следует.

— Я чему-то помешал? Мне бы не хотелось создавать вам слишком много затруднений.

Священник ответил ему улыбкой, в которой было немного грусти.

— Знаете, комиссар, для служителя Церкви нет ничего хуже исповеди. Это уборка грязи: надо поднять на свои плечи чужой груз и унести его.

Ричарди подумал, что это не слишком отличается от того, что делает он, когда видит мертвеца. Только он не может совершенно ничего очистить.

— Сначала, — продолжал говорить дон Пьерино, — такой труд не был мне противен. Как раз об этом я думал, когда увидел вас. Мне казалось, что так я ближе к моим землякам, что могу помочь им, принося немного утешения. Но это не так: грех не приносит утешения. Грех — рана, после которой остаются шрам и слабость; он будет совершаться снова и снова.

— Тогда какой смысл в уборке грязи, падре?

Дон Пьерино покачал головой и ответил:

— Может быть, никакого смысла. А может быть, огромный смысл. Важно, что люди сами, своими ногами приходят к Богу и приносят ему свое несовершенство. И знаете, комиссар, исповедь никогда не получается такой, как можно было ожидать заранее. Безобидные с виду старушки признаются в ужасных делах, а знаменитые бандиты исповедуются в мелких грешках, достойных ребенка. Такие уж они, скрытые шрамы: у каждого свои.

Ричарди был в каком-то смысле очарован. Так случалось при каждой его встрече со священником. Вера дона Пьерино была практической и приносила реальную пользу обществу. Она не была похожа на пустые слова и далекие от жизни догмы иезуитов, у которых Ричарди учился в детстве. Однако время шло, а эта долгая ночь не прошла для него бесследно.

— Падре, я не хочу отнимать у вас слишком много времени. Мне сказали, что вы служите мессу в доме герцогов ди Кампарино.

Подвижное смуглое лицо дона Пьерино сморщилось от печали.

— Да. Бедная герцогиня. Это ужасно! Значит, вы занимаетесь этим делом. Я думал, что нет.

— А почему вы так решили? — удивился Ричарди.

Помощник настоятеля пожал плечами и развел руками.

— Это влиятельная семья. А вы сами знаете, что у вас репутация не слишком дипломатичного человека.

— Я не думал, что так знаменит, — покачал головой комиссар. — Вчера со мной говорил обо мне самом один журналист, сегодня вы. Да, падре, я не дипломатичный человек. Меня интересует истина, и я ее выясняю. А вы, при вашем роде занятий, хорошо знаете, что истина не дипломатична.

— Комиссар, я бываю там, где нужно утешение. Часто это места, где с полицией знакомы и где ее боятся. О вас плохого не говорят. Говорят только, что вы молчаливый и загадочный человек. Некоторые суеверные люди — у меня их слова вызывают только улыбку — даже утверждают, что вы приносите несчастье и дружите с дьяволом. Но бедняки едины во мнении, что вы никогда не отправите в тюрьму невиновного. Скажите мне, если можете, что вы хотите знать.

— Все, что вы готовы рассказать, падре. Например, об отношениях между тремя членами герцогской семьи. О прислуге. И о друзьях герцогини.

Лицо дона Пьерино стало печальным.

— Почему вы меня оскорбляете, комиссар? Может быть, вы считаете, что мое дело — собирать сплетни? Я прихожу утешать тяжелобольного человека, который не имеет сил даже стоять на коленях. Разумеется, я не слежу за тем, кого члены семьи принимают в доме и что они говорят друг другу.

— Нет, что вы, падре, — Ричарди энергично покачал головой, — даже не думайте такого. Я знаю, что вы за человек. Но в этом доме случилось ужасное дело и снова может случиться что-то ужасное. Если использовать ваше сравнение, то убийство — это рана, которая часто открывается снова. И я хочу помешать этой ране открыться. Я не прошу вас пересказывать мне сплетни: меня они тоже не интересуют. Расскажите мне только о ваших впечатлениях.

Священник улыбнулся: слова комиссара его успокоили.

— Я мало могу вам сказать: прихожу служить мессу, а потом ухожу. Экономка, синьора Кончетта, такая молчаливая и тихая, что иногда пугает меня своим внезапным появлением. Привратник Шарра — смешной маленький человек, который проводит время, поливая гортензии или гоняясь за своими детьми. Я никогда не видел, чтобы дети ели так много, как эти. Жена Шарры не видна и не слышна. Я бы сказал, что ран, о которых вы говорили, нет