Тайна серебряного креста - Марина Серова
– Станислав Игнатьевич, – осторожно начала я, – когда Алиса вернулась из Покровска напуганной… она приходила к вам? Говорила что-нибудь?
Он поднял заплаканное лицо.
– Приходила. За день до… до того. Была странная. Взволнованная. Говорила, что узнала что-то важное. Очень важное. Но страшное. Сказала: «Теперь я понимаю, почему мама… боялась». Я спросил: Ольга Петровна? Она покачала головой: «Нет. Другая». Я… я остолбенел. Как она узнала? Она сказала, что кое-что узнала, но не может сказать, что очень боится. Что «Он» знает, что она знает. Я не понял! Я спрашивал: кто «Он»? Что знает? Она только покачала головой, сказала: «Не могу говорить. Опасно. Для вас тоже». И ушла. Быстро. Я… я не успел ничего понять! Не успел ее защитить! – Он ударил кулаком по столу. – Теперь я виню себя вдвойне! За трусость! За то, что не настоял! За то, что не спас их!
Его мука была невыносимой. Я смотрела на него, слушала его надрывные рыдания. В этой музыке горя, в этом разрушительном раскаянии мне вдруг стало ясно: Станислав Борисов не убивал свою дочь. Его вина была иной. В бездействии. В страхе. В желании спрятаться от правды. Но убийца? Нет. Убийца не смог бы так плакать. Так чувствовать.
Я тихо положила часы на стол рядом с ним. Он не заметил, погруженный в пучину горя. Я вышла из гостиной, оставив его одного с призраками прошлого. На пороге я обернулась. Он сидел, сгорбившись, его седые волосы падали на лицо, руки бессильно лежали на коленях, которые недавно играли последние аккорды арии, ставшей реквиемом. Трагедия была завершена, но убийца оставался в тени.
Я вышла на улицу в прохладный осенний воздух. Крестик Светланы Петровой лежал холодным грузом в кармане. Часы с ее инициалами остались на столике у убитого горем отца. Две вещи. Две жизни. Одна тайна. Серафим был где-то рядом. И он не был Станиславом Борисовым. Значит, он был кем-то другим. Кто-то из театральных? Кто-то из монастырского прошлого? Кто-то, кто следил за мной сейчас?
Я вызвала такси и, пока ждала, достала кости. Тяжелые знакомые кубики в ладони. Расследование зашло в тупик, ветер кружил пожелтевшие листья, как мои мысли – бесцельно и тревожно. Пора их прояснить. Пора найти точку опоры. Бросила их на ладонь, думая о Лике Сомовой, ее истерике, ее словах «Она сама этого хотела!» – таких ядовитых, таких неправильных в свете правды о наследстве и убийстве. О Головине с его алиби и циничным «дурным пиаром». О пропавшей иконе, которую кто-то нашел и украл до того, как Алиса успела что-то понять или использовать. Кто успел первым? Найду икону – найду убийцу.
Кости упали на ладони:
17 + 6 + 30
Значение всплыло мгновенно, как первый глоток крепкого эспрессо: «Упорство – чудесная вещь: оно может сдвинуть такие горы, о которых вера и не смеет мечтать. Законным основанием упорства должна быть уверенность в себе».
Мысль ударила с силой кофеина: когда расследование заходит в тупик, упорство – главное оружие. Не сдаваться. Не сворачивать. Вернуться к началу. К самым первым камням, с которых начала рушиться эта кровавая пирамида. К первым подозреваемым. Они уже отыграли свои роли в моем сценарии, отдали свои реплики. Они расслабились. Успокоились. Подумали, что буря миновала, что детектив увяз в монастырских архивах и слезах отца погибшей. Лика Сомова с ее ядовитой завистью и странным намеком на самоубийство. Александр Головин с его холодным расчетом и слишком удобным алиби. Их полуправды тогда казались мелкими на фоне масштаба трагедии. Теперь, на фоне тупика, они засверкали новыми гранями.
Кости придали мне сил и надежды, как глоток свежего обжигающего кофе после бессонной ночи. Они не указали путь, они напомнили о главном: копать глубже там, где уже копала. Искать то, что пропустила. Уверенность в себе? Да, она была. Уверенность в том, что правда – здесь. В этом городе. За кулисами театра, где все началось.
Такси подъехало. Я села, бросив адрес театра водителю. Праведный путь вел за кулисы. В самое логово зависти и тайн. Прямо в гримерку Лики Сомовой. Пока сама примадонна, уверенная в своей безопасности, отсутствует. Пора проверить алиби всех подозреваемых еще раз. Упорство должно сдвинуть гору лжи. И я была готова копать.
Я ехала по набережной, река за окном мелькала свинцовыми бликами под низким осенним небом. В голове гудели обрывки разговора с Борисовым, его рыдания, звуки прощальной арии. Внезапно вибрирующий телефон в кармане вырвал меня из раздумий. На экране высветилось «Ольга Петровна». Сердце сжалось. Как ей сказать? Что сказать сейчас, в такси, где водитель может слышать каждое слово?
Я нажала на зеленую кнопку, приложила трубку к уху, стараясь говорить ровно, но тише обычного:
– Ольга Петровна? Здравствуйте.
– Татьяна Александровна? – Голос на другом конце звучал хрипло, измученно, но с дрожью надежды. – Извините, что беспокою… Я… не могу сидеть сложа руки. Не могу. Каждую минуту думаю… Новости есть? Хоть что-то? – Последние слова сорвались на шепот, полный отчаяния.
Я быстро оценила обстановку: водитель в наушниках, кажется, слушает музыку, но рисковать нельзя. Нужно дать ей опору, но не детали.
– Ольга Петровна, – начала я, стараясь вложить в голос уверенность и тепло, – я только что от человека, который… очень хорошо знал Алису. Очень хорошо. – Я сделала паузу, давая ей понять, что речь не о рядовом знакомом. – Многое прояснилось. О ее… настоящей матери. О том, почему Алиса поехала в Покровск. И почему вернулась напуганной. – Я слышала, как Ольга Петровна резко вдохнула. – Это не было самоубийством, Ольга Петровна. Я в этом абсолютно уверена. Алису… убрали. Из-за того, что она узнала. Правду о своем прошлом.
На том конце провода послышался сдавленный стон, смешанный с облегчением и новой волной горя.
– Правду… – прошептала она. – Что… она знала?
– Она знала, что вы – ее настоящая мать, Ольга Петровна, – сказала я твердо. – В самом главном смысле этого слова. То, что она узнала в Покровске… это не умалило ее любви к вам. Напротив, она боялась за вас. Боялась, что правда принесет вам боль.
– Боль… – Ольга Петровна всхлипнула. – Боль уже есть. Невыносимая. Но… знать, что она не сама… что ее… – Она не могла договорить.
– Знать, что это не ее выбор – уже важно, – мягко, но настойчиво сказала я. – Это меняет все. И мы движемся вперед, Ольга Петровна. Я нашла важные… нити. – Я сделала небольшую паузу. – Серебряные ключи, о которых она писала… они начинают
