Грехи маленького городка - Кен Джаворовски
Когда началось дежурство Полы, я позвонил ей в больницу.
– Привет.
– Привет. Даже не помню, когда ты в последний раз звонил мне на работу. Все нормально?
– Да. Просто поздороваться захотелось.
– У тебя голос какой-то… другой.
– Какой?
– Вроде бы дрожит немножко. На работе все в порядке?
– Да.
– Точно?
– Пола, я же только что сказал, все хорошо.
– Ладно-ладно.
– Как там себя чувствует парень с ожогами? Пострадавший на пожаре.
– Его собираются переводить. Говорят, достаточно окреп для переезда.
Я сжал зубы и выждал долгое мгновение, чтобы не наорать на жену. Решил даже сделать три глубоких вдоха-выдоха, но уже после второго выпалил:
– Когда ты собиралась сказать мне об этом?
– Я сама всего полчаса назад узнала.
– Какие еще новости?
– Они больше особо ничего не говорили.
– Кто это «они»?
– Доктор Леннард и еще двое, которые пришли навестить пациента.
– Копы?
– Один из полиции штата. А второй вроде бы сказал, что он из Секретной службы или из ФБР, что-то такое.
– Пола, это херня какая-то. Не может он быть из Секретной службы. Они…
– Мне показалось, что он так сказал. И пожалуйста, не ругайся на меня.
– Ты волновалась и, наверное, неправильно расслышала его слова.
Тут я подумал: а стоило ли вообще все это говорить? Телефон ведь и прослушивать могут. Ну нет, это уже паранойя… Если только за мной действительно не следят.
– Конечно, я волновалась и волнуюсь, – подтвердила Пола, вырывая меня из тревожных мыслей. – А ты разве нет?
– Нет, я не волнуюсь. Ни капельки.
Мне было совсем не до смеха, но все же я невольно ухмыльнулся оттого, насколько не соответствует действительности мое заявление.
Я был на грани паники и боялся как никогда в жизни. Или, вернее, в последний раз я боялся так же сильно в семнадцать лет.
Келли
У моих ног вился кот, хотел, чтобы я его погладила, но мне было не до него. Вместо этого я расположилась за кухонным столом с кружкой кофе в руке. Другой рукой я черкала себе пометки, чтобы уж точно ничего не упустить, вроде «припарковаться сбоку от больницы, вывести Габриэллу примерно в полвторого дня, не забыть ее обезболивающие и лекарства, быть на пляже около шести, час смотреть на океан, потом быстро вернуться и уложить ее в постель до полуночи».
Проще некуда.
Потом я явилась в больницу, и все тщательно продуманные планы полетели в тартары.
В районе десяти утра навестить Габриэллу заскочила доктор Йеллен из Пайн-Хилл. Она пробыла больше часа, а потом, выйдя из палаты, устремилась прямиком к туалету. Оттуда до меня внезапно донеслись горькие рыдания женщины, которая долго подавляла эмоции и наконец уединилась, чтобы выпустить их на волю.
Когда через десять минут доктор появилась, глаза у нее были мокрые, и, направляясь ко мне, она не пыталась это скрыть.
– Отправьте ее домой, к родителям, – велела она. – Они мне не нравятся, но сейчас это уже не имеет значения. То, что вот-вот случится, должно произойти дома, а не здесь.
– Может, для нее удастся еще что-то сделать? Хотя бы попытаться.
– Слишком поздно. Метастазы распространились по всему организму. Я объяснила это Габриэлле, и она все поняла. Выпишите ее.
– Когда родители девочки приедут, я скажу, чтобы они забрали ее завтра.
– Они могут сделать это сегодня.
– Габриэлла хочет остаться тут на ночь. Мы… у нас кое-что запланировано.
Брови доктора над заплаканными глазами поползли наверх.
– Ладно, я позвоню ее отцу и попрошу приехать за ней завтра.
Я погладила доктора Йеллен по плечу. Она пробормотала слова благодарности, а потом еще несколько минут бродила по вестибюлю – копалась в телефоне, смотрела в окно, словно надеялась найти способ спасти девочку, если хорошенько подумает. Однако ей удалось лишь собраться с силами и покинуть больницу, больше ничего.
Семейство Габриэллы приехало молиться только в час дня, то есть на час позже, чем накануне. Я обратила внимание, как поразило некоторых детей постарше, насколько ослабла Габриэлла всего за один день. Однако ее отец, похоже, ничего не заметил и знай твердил свое тем же размеренным голосом, который я возненавидела, как только впервые услышала его «давайте произнесем молитву».
В два тридцать я уже барабанила пальцами по столу сестринского поста и тяжело вздыхала в нетерпении, мечтая, чтобы родственники девочки наконец удалились. А в три пятнадцать зашла в палату под предлогом, что Габриэлле пора измерить давление. Молитвы все продолжались.
Потом мое дежурство окончилось, и я слонялась по больнице, периодически подсчитывая, сколько времени мы сможем провести на пляже. Родственники Габриэллы никак не уходили, и приходилось пересчитывать снова и снова. Задолго до того момента, когда они наконец засобирались (а это было около пяти), мне пришлось смириться с тем фактом, что сегодня не видать нам океана как своих ушей. Я стала придумывать другие способы свозить туда пациентку. Можно устроить, чтобы кто-то позвонил ее родителям и сказал, что она выиграла поездку, или выкрасть ее из дома, или изобрести что-нибудь еще.
А потом мне вдруг вспомнилось, кто я и где живу. Мы ведь в Центральной Пенсильвании. Тут не принято увязать в сложных планах. У нас фермерствуют, работают на фабриках, пьют и спят, и так день за днем, как и в предыдущие месяцы и годы, а затем начинают все сначала. Нам, местным жителям, нравится, когда все просто. Некогда усложнять.
У меня оставался лишь один способ показать Габриэлле океан: взять и отвезти Габриэллу посмотреть океан.
* * *
– Мистер Стэнхоуп, – окликнула я отца семейства, когда он вышел из палаты.
– Можете называть меня «пастор», – сказал он.
«А еще я могу называть тебя козлом», – сказала я про себя, а вслух сообщила:
– Сегодня приезжала доктор Йеллен. Она говорит…
– Да, знаю. Она оставила мне сообщение. Я не стал перезванивать.
Очередная фраза не слетела с моих губ: «Ты просто мудила озабоченный». А сказала я вот что:
– Завтра Габриэлла может поехать домой.
– Хорошо.
– Мы подготовим выписку к часу. Дадим с собой снотворное и…
– Значит, мы приедем к часу.
Мне слишком многое хотелось ему наговорить, но не подвергать же ради этого риску наш план. Прежде чем я успела отвернуться, пастор произнес:
– Знаю, вы не верите, а вот мы верим. Господь ее исцелит.
– А
