Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

прошли через длинный ряд комнат. Везде пахло свежестью, и порядок был идеальный, но комнаты казались безжизненными. Они миновали бесконечную анфиладу гостиных, которые отличались одна от другой цветом обоев. Прошли они и через часовню, главное место в которой занимал алтарь, а на нем стоял очень старинный ковчежец с реликвиями. Кончетта опустилась на колени и быстро перекрестилась, Майоне снял шляпу и склонил голову, а Ричарди замедлил шаг, чтобы рассмотреть стоявшее в часовне инвалидное кресло на колесах. Экономка заметила, куда направлен его взгляд, и пояснила:

— Это для герцога, для тех случаев, когда священник приходит служить мессу.

Сразу после этого она провела комиссара и бригадира в просторную комнату, в центре которой стояла двуспальная кровать под балдахином, с пологом от комаров. Здесь преобладал розовый цвет. Он был везде: на больших шелковых подушках, на обивке дивана и на двух креслах, стоявших в углу. Застекленная дверь, игравшая роль окна, выходила на балкон, с которого была видна площадь.

Повсюду были картины и фотографии, прославлявшие красоту герцогини. Она была изображена во всех возможных видах — за рулем спортивного автомобиля, в длинном платье, в наряде невесты. Напротив кровати на стене висела картина, где невероятно прекрасная полураздетая герцогиня, накрытая простыней, придерживала ее рукой на груди. Эта женщина знала, что очень красива, и использовала свою красоту в полной мере.

Ричарди подумал о смерти герцогини и о том, каким возник перед его глазами ее призрак. По изображениям в комнате комиссар видел, что при жизни герцогиня очень следила за своей внешностью: макияж аккуратный, волосы тщательно причесаны, одежда хорошо выглажена. А на том, посмертном, изображении, которое мог видеть только он, кроме дыры во лбу, косметика была размазана по лицу подушкой, и оно напоминало палитру художника. Красивое шелковое платье измято, один чулок соскользнул с ноги. Какое оскорбление! Смерть — это беспорядок.

Комната была пропитана тем цветочным, немного тяжелым ароматом, который комиссар почувствовал под запахом пороха в прихожей. Комиссар подумал, что в выборе духов проявилась подлинная натура этой женщины. Герцогиня была богата, но явно не самого благородного происхождения. Насчет одежды женщина может советоваться с подругами и владелицами магазинов, но духи — слишком личный выбор.

Положение вещей в комнате позволяло предположить, что герцогиня вышла отсюда поспешно: туалетный столик был в беспорядке, шкаф полуоткрыт. Кончетта, оставшаяся стоять в дверях, угадала его мысли и прошептала:

— Герцогиня всегда оставляла вещи в беспорядке: она же знала, что мы их уберем. Но в этот раз, не знаю почему, мне кажется, что она входила в эту комнату. В прихожую не входила, хотя там, на диване, осталась кровь, которая никак не смывается. А здесь она была.

Ричарди кивнул бригадиру, и тот стал открывать ящики комода. В первом из них, на белье, у всех на виду, лежала пачка писем, перевязанная синей лентой. Бригадир взвесил ее на ладони, потом бросил на письма быстрый взгляд.

— Все подписаны «Твой Марио». Выходит, ваша хозяйка не боялась, что кто-нибудь их увидит?

Кончетта не удивилась его словам. Пожав плечами, она ответила:

— А кто мог их увидеть? Герцог и молодой хозяин никогда не входили сюда, я не смотрю на такие вещи, а Мариучча не умеет читать. Герцогиня могла бы повесить их на стены — было бы то же самое.

Ричарди уловил в этом ответе осуждение — больше в словах, чем в интонации. Ему показалось, что это была язвительная насмешка, а не возмущение. Разумеется, невозможно сказать наверняка.

— А кто, кроме герцогини, мог входить в эту комнату, если ни герцог, ни его сын здесь не бывали?

Кончетта бросила красноречивый взгляд на письма, которые Майоне по-прежнему держал в руке, и сказала:

— Что я могу об этом знать, комиссар? В определенное время я ухожу спать, об этом я вам уже говорила. А у хозяйки были ключи от особняка.

«Понятно, — подумал Ричарди. — Ее Марио имел доступ не только в сердце прекрасной герцогини, но и в эту комнату».

— Хорошо. Оставьте здесь все так, как есть, пока мы вам не скажем, что можно сделать уборку. А теперь доложите о нас герцогу.

Энрика провела ночь без сна, думая о Ричарди, который напрасно ждал ее у окна. Утром она встала с постели мрачная и полная решимости. Вечером мягкий характер и воспитание не позволили ей быть грубой с гостями, но сейчас она была твердо намерена ясно сказать родителям, что Себастьяно ее не интересует и, более того, что она запрещает им на будущее устраивать за ее спиной заговоры, даже если родители считают, что действуют для ее блага. Однако родители догадались о намерениях дочери, и мать еще на рассвете ушла из дому, сказав служанке, что идет повидать тетку-монахиню, а отец ушел в магазин минимум на час раньше, чем обычно.

«Хорошо! — подумала Энрика. — Тогда я сама приду к тебе, дорогой папа. И погляжу, что ты мне скажешь».

Тем не менее она не забыла о своих обязанностях по дому. Только убравшись, сходив за покупками и отдав распоряжения насчет обеда, она надела шляпку и направилась в магазин на улице Толедо.

15

В комнате, где Маттео Муссо, герцог ди Кампарино, проигрывал свое последнее сражение, было темно. Пахло дезинфекцией и гнилью, щелоком и старой мочой, лекарствами и пылью. Ричарди узнал знакомый ему аромат смерти.

Когда глаза полицейских привыкли к темноте, они разглядели силуэт лежащего в постели человека. Это он издавал те ритмичные хрипы, которые они услышали, входя в комнату. Казалось, что герцог спит, но внезапно прозвучал хриплый голос:

— Кончетта, чуть-чуть откройте ставни. Дайте мне увидеть тех, кто пришел ко мне с визитом.

Экономка открыла крошечную щель между ставнями. Двигаясь в темноте, женщина не производила шума: это означало, что она в совершенстве знает расположение мебели и прочих предметов в комнате. Сквозь щель прорвался солнечный луч и осветил Ричарди и Майоне, как луч маяка среди ночи.

— Здравствуйте, герцог. Меня зовут Ричарди, я комиссар полиции. Со мной бригадир Майоне. Прежде всего приношу вам соболезнования по поводу вашей утраты.

Трудно различимая тень приобрела более ясные очертания. Живой череп на подушке, блестящий и лысый, вместо щек и глаз — впадины. Невероятно тонкая шея опускается под простыню. Из-под простыни выступает рука, высохшая и желтая, как пергамент. Кисть руки похожа на лапу хищного зверя.

Желтоватые пальцы слегка шевельнулись, и больной произнес:

— Перестаньте. Умерла чужая для меня женщина. Почему это должно что-то значить для меня? Садитесь. Кончетта, усадите комиссара и бригадира.

Голос