Имперский детектив КРАЙОНОВ. ТОМ V - Арон Родович
Способность работает, зафиксировал я. Цена ощутимая. Слабость в мышцах, головокружение, ощущение, как если бы кровь на две секунды замерла в жилах, а потом рванула обратно.
Хотелось ударить. По-настоящему. Кулаком в переносицу, с хрустом хряща. Мысль проскочила так быстро, что я едва успел её поймать. За ней — другая, про ногу в живот. За ней третья, про горло. Давить, пока не перестанет дёргаться.
Я сглотнул. Привкус железа на языке, хотя крови во рту не было.
Мысли такого рода приходили всё чаще. Месяц назад — раз в неделю. Теперь каждое утро начиналось с них. Тело просило крови, как алкоголик просит водку. Руки сжимались в кулаки сами. Челюсть стискивалась до боли в висках, и разжимать её приходилось сознательным усилием — палец за пальцем, зуб за зубом.
В той жизни я проходил через это дважды. Три года в зоне боевых действий превратили гражданских в мишени. Работа на Контору довела привычку убивать до автоматизма. Оба раза я нашёл способ остановиться — дыхание по четыре счёта, фиксация на мелочах вокруг, счёт до ста при каждом приступе, долгие разговоры с единственным человеком, которому доверял.
Всё это работало ровно до того момента, когда переставало. Тогда приходилось искать заново.
Тело, в котором я жил теперь, было моложе, и злость в нём бродила гуще. Инстинкты поднимались с каждым днём, как грунтовые воды весной. Придётся вспомнить старые методы. Новых у меня пока нет. Иначе следующий фейсер закончит хуже, чем мокрыми штанами.
Женя замер рядом. Молча. Он не видел вброс — держался позади, за моей спиной. Но фейсера на полу увидел. Лужу видел. Запах учуял. Посмотрел на меня — быстро, вскользь, одним глазом, но промолчал. Ценю его за это качество.
Владимир придержал дверь, пропуская после меня Женю.
Дверь закрылась позади нас с тихим шелестом уплотнителей.
Ресторан ударил тишиной. Уши ещё помнили шум улицы, голоса у входа. Здесь всё исчезло. Разговоры за столами доносились приглушённо, на низких тонах. Звон фарфора возникал и тут же тонул в стенах. Я посмотрел на потолок — звукопоглощающие панели по всей площади, от стены до стены. Каждая поверхность спроектирована так, чтобы слово не летало дальше двух метров от губ. Шёпот здесь умирал на расстоянии вытянутой руки.
Свет падал сверху и сбоку. Тёплый, он расплывался по столам мягкими пятнами. Лампы спрятаны в потолок, под карнизы, внутрь ниш. Естественное освещение просачивалось через панорамные окна, отфильтрованное тонировкой до состояния, когда казалось — солнце сюда заходит строго по приглашению. Глаза привыкали к полумраку секунд пять. Потом проявились детали.
Потолок уходил вверх метров на пять. Толстые деревянные балки пересекали его крест-накрест. Спил грубый, видимый глазу — декорация под деревенский дом, стоящая дороже настоящего деревенского дома. Мой взгляд прошёлся по балкам — дуб, судя по текстуре. Чистый, пропитанный маслом. Год такой балке, может два. Свежая. Кто-то потратил состояние на то, чтобы она выглядела так, будто висит здесь полвека.
Пол каменный, тёмный. Матовая полировка гасила блики. Подошвы ботинок ложились на него уверенно, ноги не скользили. Стены облицованы деревом на две трети высоты — панели вертикальные, с узкими швами. Выше штукатурка, светлая, кремовая, с еле заметной фактурой. Две абстрактные картины с нейтральными тонами висели по бокам зала. Мягкие линии, размытые формы. Ничего, на чём бы взгляд задержался дольше секунды. Интерьер работал на то, чтобы человек чувствовал себя дорого и при этом понимал, за что именно платит.
Воздух пах кофе с молоком. К нему примешивалась сливочная выпечка, и живот напомнил, что я не завтракал. Слюна набежала на язык, я проглотил её. Потом хвоя — три живых берёзы стояли по углам зала в огромных кашпо размером с ванну. Стволы побелены, ветки обрезаны под потолок. Рядом с берёзами росли кусты с фиолетовыми листьями, мелкими, упругими. На каждом столе белела орхидея в низкой вазе. Ближние столы — белые цветы. Дальние — тёмные. Завтра их заменят. Увядший цветок в заведении такого уровня живёт максимум сутки.
Я посчитал столы — четырнадцать в основном зале, несколько из них были заняты. Расстояние между ними позволяло разговаривать, не боясь, что сосед услышит. Минимум полтора метра. Скатерти льняные, белые. Приборы серебряные, салфетки сложены конвертом. На каждом столе графин с водой, узкий, из тёмного стекла. Вода фильтрованная, наверняка из какого-нибудь альпийского источника с именем, которое стоит дороже самой воды.
Завтрак был в полном разгаре Пара у окна — молодая, она в белом льне, он в рубашке поверх футболки. Пальцы переплетены через кофейную чашку. Мужчина лет пятидесяти сгорбился над «Коммерсантом», чашку игнорировал. Женщина в строгом сером пиджаке работала на ноутбуке, вилку брала раз в минуту, как по таймеру. Группа из троих за круглым столом ела медленно, с достоинством, которое давалось им заметным усилием. Мне было любопытно, как они попали сюда — заработали на этот завтрак месячной зарплатой менеджера среднего звена или поставили его на кредитную карту, которую будут отдавать до лета.
Официант проскользнул мимо нас — молодой парень в чёрном фартуке поверх белой рубашки. Поднос в руке держал на уровне плеча, и ни одна чашка на подносе не дрожала. Профессионал. Или хорошо натасканный дилетант. В таких заведениях разница стирается за первые три месяца работы. Я проводил его глазами — чашки опустились на стол, к паре у окна, без единого лишнего движения. Девушка в белом льне улыбнулась ему, парень в рубашке не заметил.
Владимир вёл нас через зал. Я считал шаги — двадцать два до поворота. Каждый второй взгляд — краем глаза на соседних гостей. Они на нас не смотрели. В заведениях такого уровня пялиться на входящих считается дурным тоном. Женя шёл рядом, на полшага позади. Плечи расслаблены, руки свободны. Он бывал в таких местах, знал, как в них дышать. Он задержался на секунду у стола с парой. Посмотрел на чашки, на руки девушки, на фартук официанта. Оценивал заведение по-своему — по деталям сервировки, по тому, как персонал двигается, по расстоянию между столами. Потом догнал меня в два шага, кивнул. Ему здесь нравилось. Или он делал вид, что нравилось. С Женей всегда было трудно отличить одно от другого.
Мои ботинки звучали громче, чем хотелось бы. Подошвы стучали по камню, и я сознательно смягчил шаг. Мышцы ног послушались. Головокружение от вброса ушло, но лёгкая пустота в голове ещё держалась — виски гудели тонким звуком, как натянутая струна.
Коридор
