Современный зарубежный детектив-23 - Шахназ Сайн
Через неделю разразилась великая историческая катастрофа. Тринадцатого августа произошла капитуляция венгерской революционной армии перед превосходящими русскими силами вблизи селения Вилагош[469]. После этого австрийский генерал Гайнау[470] учинил над повстанцами кровавую расправу. Начались бесчисленные казни. Шестого октября в Араде были повешены тринадцать венгерских генералов. Адориан был всего лишь полковником, поэтому его приговорили к восьми годам строгого тюремного заключения. Он отбыл весь срок в казематах крепости Арад и видел дневной свет только тогда, когда его, закованного в тяжелые цепи, выпускали для уборки улиц. Все эти даты и тысячи других подробностей я собрал из газет и книг и, вооружившись этими знаниями, отправился в Сармизегетузу. Там я намеревался продолжить свое расследование.
Госпожа Родевальд описала все верно: я оказался в жалкой деревушке. Однако немецкий археолог был прав: повсюду были заметны свидетельства великого прошлого. Как и госпожа Родевальд четверть века назад, я направился к единственному приличному дому и, так же как и она, нашел там представительного немецкого управляющего. Это был сын того прежнего, ныне уже покойного управляющего, с которым она общалась. Господин Фридрих Август Диелиц – младший изучал сельское хозяйство в Тарандте в Саксонии[471]. Его семья происходила из Плауена в Фогтланде. Выучившись, он занял место отца.
Я представился управляющему как турист, интересующийся древностями. Господин Диелиц отреагировал на это с легкой усмешкой, но в целом принял меня весьма дружелюбно и предложил мне свое гостеприимство. Он сказал, что рад видеть образованного человека. Я принял приглашение управляющего, однако настоял на плате за проживание, несмотря на то что он не хотел ничего с меня брать.
Я не хотел возбуждать какие-либо подозрения, поэтому решил не спешить. В течение нескольких дней я сопровождал управляющего в служебных поездках и старался незаметно выведать все, что могло мне пригодиться. Оказалось, что он знал Иоана Димитреску. Тот уже несколько лет как умер: в один прекрасный день просто не проснулся, так и уйдя из жизни в пьяном угаре. Да уж, «достойное» завершение жизни. Его супруга Олимпия оказалась еще жива. В свое время она была кормилицей графини, и та до сих пор держала при себе эту древнюю и уже совершенно впавшую в детство особу.
«А что представляет собой графиня?» – спросил я.
«Нелепая старая перечница!» – таков был не слишком почтительный ответ.
Я временно оставил эту тему, зная, что смогу найти еще множество возможностей к ней вернуться. Графиня проживала в замке Паулис, в часе ходьбы от деревни.
Именно в этот замок мне и не терпелось попасть. Я не сомневался, что рано или поздно смогу это сделать, но мне хотелось быть приглашенным. Вы понимаете, госпожа Виолет, что тогда моя позиция была бы гораздо выгоднее, чем если бы я сам навязался.
– Понимаю и разделяю.
– Я ломал голову над тем, каким образом мог бы обратить на себя внимание графини, но тщетно. И тут мне снова помог случай. Господин Диелиц как-то спросил, не доставит ли мне удовольствие охота на кабана. Я, разумеется, с радостью согласился. Он прицепил мне на пояс охотничий нож, вручил ружье, и мы отправились в лес с загонщиками и собаками. Целый час мы продирались по настоящей первобытной чаще и наконец вышли на вытянутую поляну, которая выглядела почти как аллея. Мы разделились: управляющий пошел вдоль левого ее края, прячась за деревьями, а я – вдоль правого. Спустя несколько минут на поляну выскочил огромный кабан.
«Стреляйте!» – крикнул управляющий.
«Минуточку!» – крикнул я в ответ.
Я вообще-то неплохой стрелок по мишеням, но на охоте у меня часто возникают некоторые трудности – вероятно, я не обладаю нужной быстротой реакции. Пока совмещу прицел, мушку и цель, проходит немало времени, особенно если учесть, что последняя никак не желает стоять на месте.
Управляющий снова крикнул, на этот раз уже более нетерпеливо, я снова отозвался. В следующий момент почти одновременно раздались два выстрела – мой и его, – и мощный зверь был сражен.
Естественно, я тут же присвоил себе лавры победителя. Достав бумажник, я с гордой невозмутимостью протянул одному из подбежавших загонщиков банкноту в сто крон в качестве чаевых. Мой позор обнаружился сразу же, когда мы осмотрели тушу кабана. Это был отличный выстрел в лопатку, но… с другой стороны. В него попал управляющий, а вовсе не я. Тот покатывался со смеху. Загонщик тем временем незаметно исчез. Но на следующий день я получил приглашение в замок.
– Как же это произошло?
– Очень просто. Сначала смеялся управляющий, через час – вся деревня, затем весь комитат, а затем засмеялись и в замке. Иностранец с господскими замашками награждает загонщика за свой промах суммой, на которую тот проживет полгода! Так может поступить лишь человек благородный, такого необходимо пригласить.
К графине меня сопроводил ливрейный лакей. Она ожидала меня в парке, оказавшемся безупречно ухоженным, под огромной липой, перед изысканно сервированным столом. Графиня завтракала. Рядом с ней сидела древняя морщинистая старуха, одетая на валашский манер. Она не удостоила меня вниманием. Графиня поприветствовала меня и извинилась за старуху. Это, мол, ее старая кормилица и она почти ничего не видит и не слышит.
– А как выглядела сама графиня, как она была одета?
– Графиня была в чем-то белом, кружевном и благоухающем, а вот в остальном она произвела на меня ужасающее впечатление. Которое, впрочем, вскоре развеялось, уступив место более приятным эмоциям. Уже после нескольких фраз стало понятно, что передо мной дама, получившая в свое время прекрасное воспитание и образование, умеющая поддерживать беседу, очень набожная и сердечная, обладающая тактом и деликатностью.
– Но как же первое впечатление могло оказаться столь неблагоприятным?
– Для этого имелась чисто внешняя причина. Графиня, очевидно, хотела произвести на гостя впечатление. Но, как справедливо замечали древние, omne nimium nocet[472].
– Что вы хотите этим сказать, Дагоберг?
– Все дело в том, что эта благородная дама, или, правильнее сказать, девица, ибо она осталась незамужней, долго прожила в уединении, отрезанная от мира. Ей было около шестидесяти лет, и она выглядела именно на свой возраст. Когда ее лицо стало терять краски молодости и появились первые
