Современный зарубежный детектив-22 - Лэй Ми
Неохотно переведя луч фонарика с этой картины, он начал изучать остальные. Сюжеты были самые разные: горные пейзажи, городские здания, обнаженные мужчины и женщины, а также непонятные абстрактные полотна.
Вдруг он осознал, что перед его глазами появился свет – но исходил он не от фонаря, а от самих картин. Слабый. Мягкий. Ван Баошуань даже почувствовал его тепло на своем лице. Неожиданно в носу защекотало, будто он получил невероятный дар, за который никогда не сможет отплатить.
Эстетика.
Этого слова Ван Баошуань не знал. Он лишь на уровне инстинктов ощущал совершенство того, что видел. До этого момента он знал только величественность свинцового ливня и эффектность огненного шквала – для него это и было самым прекрасным зрелищем. Но в этой полуночной художественной комнате он столкнулся с другой красотой. Она не обрушивалась лавиной, не ошеломляла внезапно – но, проникая внутрь него нежными струйками, обволакивала все тело сладкой истомой, рождая в душе неизъяснимую тоску.
Мысль о том, что господин Гэн собирался увезти все эти картины на Тайвань, внезапно вызвала в нем ярость.
– Сукин сын…
«Выходит, революция была правильной – мы сохранили такое богатство…»
Но полковник явно не разделял его восторгов. На следующее утро он приказал Ван Баошуаню выбросить кофейный сервиз.
– Тащи мой эмалированный ковш! – бушевал командир. – Что это за хрень? Глоток – и уже пусто, вечно подливать надо!
Ван Баошуань покорно согласился, но вместо свалки отнес сервиз в комнату на втором этаже. На пороге он столкнулся с писарем, составлявшим опись имущества. Аккуратно поставив кофейник на полку, Ван Баошуань застыл в нерешительности, наблюдая, как перо скользит по странице учетной книги.
– Тебе что-то нужно? – поднял голову писарь.
– Да нет, ничего… – заспешил Ван Баошуань, но затем, разглядывая холеные пальцы писаря – редко в каком полку был свой грамотей, – вдруг спросил: – Скажи, тут все… ценное?
– Еще бы! – Писарь даже не отвлекся от работы. – Не думал, что этот Гэн окажется настоящим коллекционером.
«Коллекционер…» – Ван Баошуань мысленно перекатывал у себя в голове это незнакомое слово, и его неприязнь к господину Гэну почему-то поутихла.
– А что будет со всеми этими… ценностями?
– Пока на хранение. – Писарь наконец оторвался от бумаг. – Вероятность возврата стремится к нулю – господин Гэн служил главой ассоциации поддержки во время японской оккупации. Возможно, все это передадут государству.
– То есть… станет нашим? – не удержался Ван Баошуань.
– Можно и так сказать. – Писарь усмехнулся. – Вернее, народным. Что, приглянулось что-то?
– Да нет, что ты! – Ван Баошуань замахал руками, будто отгоняя саму мысль. – Я ведь парень простой, деревенский, разве мне такое понять? Если мне отдадут – только испорчу, – пробормотал он, но все же не удержался и украдкой бросил взгляд на ту самую картину.
Писарь проследил за его взглядом и фыркнул:
– Что, Баошуань? Увидел разлагающую буржуазную жизнь – и в мыслях заколебался?
– Ты чего болтаешь! – Ван Баошуань покраснел до самых ушей, будто готов был броситься и заткнуть писарю рот. – Просто… красиво очень.
– Действительно красиво. – Поправив очки, писарь подошел к картине и внимательно изучил полотно сверху донизу. – Подлинное произведение искусства.
– Да? – Ван Баошуань робко приблизился. – А что это за штука такая?
Лицо писаря внезапно изменилось:
– Да ты что! Я боец пролетариата – откуда мне знать про эти разложенческие штучки?
Ван Баошуань виновато потер руки:
– Ты не подумай… Я человек простой, но чувствую – есть в этом что-то хорошее. На душу как-то ложится…
Писарь внимательно посмотрел на него и вдруг улыбнулся:
– Не ожидал, что у Баошуаня тоже есть художественное чутье.
От этих слов лицо Ван Баошуаня стало пунцовым, руки беспомощно замерли в воздухе.
– Ладно, тебе работать надо… А я пойду полковнику ковш поищу, – пробормотал он, направляясь к выходу.
Уже открывая дверь, услышал за спиной размеренные слова писаря:
– Это картина Вильяма-Адольфа Бугро. Называется «Волна».
«Волна»?
Ван Баошуань никогда не видел моря. Самым большим водоемом в его жизни была речушка родной деревни – тихая, неторопливая, безмятежная в любое время года. «На картине женщина, а название – “Волна”?»
Он цокнул языком:
– Искусство – оно, выходит, совсем другое дело…
* * *
Тем временем с других фронтов приходили победные сводки: освобождение страны было не за горами. Перед Сяшанем стояла задача поскорее оправиться от войны и восстановить производство. Но полковника это лишь злило. «Солдат живет ради войны! – ворчал он. – Какое еще производство? На хрен оно надо?»
Ему не терпелось снова ринуться в горные бои, «раздавить еще пару гадов» и захватить новые города. Все в этом особняке – да и во всем городе: асфальт, трамваи, европейские рестораны – вызывало у него омерзение. Даже солдаты стали раздражать. «Вот взять того же Ван Баошуаня, – думал полковник. – Раньше был простой, надежный боец… А теперь, гляди-ка, даже руки мыть начал!»
Ван Баошуань, конечно, не стал чистюлей – просто добавил себе новую обязанность: ежедневно ухаживать за художественными ценностями. Как только выдавалась свободная минута, он брал ведро с тряпкой и шел вытирать пыль. Позже перешел на метелку из перьев – писарь объяснил, что картины водой мочить нельзя.
Постепенно это помещение стало самым чистым местом во всем штабе. Все аккуратно разложено, пианино начищено до зеркального блеска. А потом, под руководством писаря, Ван Баошуань научился включать граммофон.
Первый раз он нервничал так, будто готовился к атаке. Когда писарь собрался ставить пластинку, Ван Баошуань вдруг замахал руками:
– Погоди!
Он лихорадочно пригладил волосы, поправил пилотку, застегнул все пуговицы и только тогда торжественно уселся на ящик:
– Теперь можно.
Писарь смеялся, глядя, как тот завороженно следит за вращающейся пластинкой.
– Дыши, – шептал он. – Это же не наступление.
Но Ван Баошуань не слышал. Его учащенное дыхание постепенно выравнивалось, напряженная поза расслаблялась, а глаза будто затягивало дымкой. Когда музыка стихла, он выдохнул, будто после пятикилометрового марш-броска с полной выкладкой, – и обмяк всем телом.
Писарь выключил граммофон:
– Ну как, Баошуань?
– Неплохо… – ответил тот все еще отсутствующим голосом.
– Что-нибудь понял?
– Да нет… – Ван Баошуань слабо махнул рукой. – Просто… плакать хочется.
Писарь усмехнулся, аккуратно убирая пластинку:
– Это «Патетическая симфония» Чайковского.
С того дня Ван Баошуань стал, пожалуй, самым занятым человеком в штабе. Чистка картин, их созерцание и прослушивание грампластинок превратились в тайный ритуал, который он совершал, лишь оставаясь в одиночестве. Это сделало его подозрительно-скрытным. Но больше всего изменилось выражение его глаз – куда-то делась революционная бдительность, решительность и твердость бойца. Взгляд стал умиротворенным, мягким, даже ленивым.
Полковник, как опытный охотник, сразу заметил перемены.
«Вот ведь мразь! – мысленно ругал он своего бывалого солдата. –
