Современный зарубежный детектив-22 - Лэй Ми
Не поднимая глаз, я буркнул:
– Если по неосторожности, то нет.
– А что считается неосторожностью? – Он смотрел на меня с подобострастным интересом.
Пришлось терпеливо объяснять. Видя, что он все равно ничего не понимает, я резюмировал:
– Ну например, поджог по небрежности или ДТП.
Он снова протянул «о-о-о», задумался, а затем спросил:
– А за какие преступления пятнадцатилетнего все-таки посадят?
Мое терпение лопнуло. Срывающимся голосом я выпалил:
– Убийство, намеренный поджог, грабеж, изнасилование, взрыв…
Но Чэн Юй слушал внимательно. Воцарилась долгая пауза – будто он взвешивал что-то. Наконец крайне осторожно спросил:
– А… похищение женщины… то есть девочки?
Книга выпала у меня из рук с глухим стуком.
С того дня я стал пристально следить за Чэн Юем и Су Я. Они не разлучались, даже на уроках тайком перебрасывались записками. Но явно обсуждали не свидания или прогулы – по их лицам было видно, что речь идет о чем-то задуманном давно, не раз пересмотренном и снова возрожденном. Я, как шпион, ловил каждое их движение, перебирая возможные варианты. И пришел к единственному неоспоримому выводу.
Побег. Это страшное слово отчетливо запечатлелось в моем сознании.
Наконец, однажды после уроков, Чэн Юй – к моему удивлению – пошел со мной. Это была незабываемая дорога: молчаливая, бесконечно длинная. У моего подъезда он вдруг спросил:
– Одолжишь денег?
Я, развернувшись, уставился на него:
– На что?
– Не спрашивай. Мы же друзья, да? – На его лице появилось незнакомое исступленное выражение. – Я точно верну!
Я промолчал не из-за обиды, а потому что мысли мои вдруг стали пустыми. Наконец выдавил:
– Ладно.
– Спасибо! – Его лицо сразу осветилось. – Жду сегодня в девять у школьного склада. Никому ни слова.
Он вдруг крепко обнял меня и убежал.
Эта не свойственная ему восторженность смущала, но я почувствовал лишь внутренний холод. Был сентябрьский вечер, а я дрожал на крыльце, как последний лист на ветру.
Дальше все было как обычно: ужин, уроки. Я забрался на чердак, но не за книгой – просто сидел в темноте, наблюдая, как цифры на электронных часах сменяют друг друга. Секунда за секундой.
В конечном счете я оказался трусливым и слабым. Не способным удержать ничего – ни единственного друга, ни девушку, что нравилась…
В половине девятого я открыл железную коробку на книжной полке – там лежали деньги, скопленные за годы праздников. Примерно сто пятьдесят юаней. В голове я автоматически перевел сумму в расстояние. Как далеко они смогут уехать? На пятьсот километров? Или больше?
Засунув купюры в карман, я спустился вниз и вышел на улицу. В этот час вокруг почти не было людей. Шел по безлюдной улице и вдруг осознал, насколько одновременно жалок и велик. Хотелось крикнуть первому встречному: «Знаешь, я сейчас провожаю в последний путь свою дружбу и первую любовь».
Но встретил я не случайного прохожего, а Су Кая. В левой руке он нес канистру с бензином. В правой – железную клетку с мечущимися внутри крысами. Его лицо светилось жестоким возбуждением – я сразу понял, что он снова собрался жечь крыс ради забавы.
– Эй, ты Су Я не видел? – бесцеремонно спросил он. – Уже поздно, а она не дома. Отец ее отлупит!
Я хотел пройти мимо, но в момент, когда мы поравнялись, меня осенило. Какая-то сила выпотрошила меня, перемяла внутренности в кромешной тьме и впихнула обратно. Это был не я. Даже спустя годы я уверен: в тот момент во мне говорил не я.
– Она не вернется, – четко произнес я, останавливаясь. – Сходи к школьному складу и все поймешь.
Не став дожидаться его реакции, я развернулся и побежал домой.
Той ночью я не мог уснуть от возбуждения. Наверное, мое лицо выражало то же самое, что и у Су Кая, когда он обливал крыс бензином и поджигал. Однако ближе к полуночи я все же заснул – так крепко, что даже отблески далекого пожара и вой сирен меня не разбудили.
На следующее утро я пришел в школу раньше всех. Мне не терпелось узнать развязку, увидеть, как их приведут обратно – униженных и пойманных. Но вместо этого я увидел лишь дымящиеся руины. Одноклассники рассказали, что прошлой ночью на складе случился пожар. Кто-то сгорел заживо, кто-то получил страшные ожоги, а какую-то девушку забрали на допрос.
В тот день я не пошел на уроки. Убежал в рощу на окраине города и просидел там сутки. На рассвете вернулся домой, где встретил заплаканную мать и разъяренного отца. Я сказал только одно:
– Переведите меня в другую школу.
Когда из-под обломков откопали тело Чэн Юя, от него остался лишь обугленный обрубок. Его мать опознала сына лишь по уцелевшим клочьям одежды. Лицо Су Кая было изуродовано до неузнаваемости. Су Я рассказала полиции, что они случайно устроили пожар, играя с огнем и крысами. Дело закрыли как несчастный случай – обоим не исполнилось шестнадцати.
Я узнал об этом лишь полгода спустя. Только я знал правду: той ночью Су Кай собирался сжечь не крыс, а Чэн Юя.
Но мстить за друга я и не думал. Потому что настоящим виновником был я.
А виновный не может быть судьей.
Отец не понимал этого. Да и теперь это его уже не волновало. Наказание преступников стало для него чем-то далеким. Весь мир в его глазах делился на две категории: съедобное и несъедобное.
Хотя я уверен – в моменты редкого просветления он ненадолго возвращался к реальности. Особенно когда внезапно затихал, а его блуждающий взгляд неожиданно фокусировался. Порой мне даже казалось, что вот-вот он вскочит и начнет делать зарядку. Но такие моменты были слишком редки.
Я не знал, когда он покинет меня. Не ждал этого дня, но и не боялся. Сейчас моей единственной обязанностью было быть рядом с ним – другой жизни у меня не осталось.
Су Я иногда звонила. Но после того разговора мы больше не виделись. До того самого позднего вечера.
* * *
В тот день отец вел себя отвратительно – дважды описался. Я без конца бегал в прачечную. Вернувшись, увидел пропущенный вызов от Су Я. Перезвонил – она сбросила. Через час ее телефон уже не отвечал.
К вечеру у отца началась аритмия. Я не отходил от него до десяти ночи, пока пульс не нормализовался и он не уснул. Я уже собирался дремать в кресле до утра, когда пришла Су Я. Она явно плакала и была пьяна. Растрепанные волосы навели меня на мысль, что с ней случилось что-то плохое.
