Современный зарубежный детектив-22 - Лэй Ми
* * *
Су Кай был самым красивым и умным мальчиком в нашем районе. Хотя он учился на два класса младше, был почти так же высок и силен, как Чэн Юй и наш физрук. Но все свои данные он использовал для одного – терроризировал сводную сестру. Я всегда ненавидел его за это.
Странно, но Су Я никогда не жаловалась. Даже с синяками на лице, она приходила в школу с тем же спокойным, невозмутимым выражением. Взрослые находили этому оправдание:
– Вдова с двухлетней дочкой… и то хорошо, что нашла мужа, который их содержит.
Но это не смягчало мою ненависть. Чэн Юй, мой друг, чувствовал то же самое – даже сильнее.
Однажды по дороге из школы мы увидели, как Су Кай хлещет Су Я веткой, пока она несла два рюкзака. Он кричал: «Но! Но!» – как будто погонял лошадь. Чэн Юй тут же закатал рукава, собираясь избить его. Но, подбежав, опустил кулаки и молча вернулся.
– Почему? – спросил я тогда.
Он не ответил. Лишь через несколько дней признался:
– Я увидел ее взгляд. В нем было четкое «нет».
С того дня я поверил, что глаза могут говорить.
Поэтому двадцать лет спустя я знал: Су Я прочитала мой взгляд. И я – ее.
* * *
Беспокойство отца привлекло внимание медсестры средних лет. После ее угроз и утешений он наконец успокоился. Она удивилась, почему обычно покорный и мягкий отец вдруг стал таким агрессивным. На самом деле мне тоже было непонятно: за долгую карьеру в правоохранительных органах он повидал всякие преступления, и вряд ли его могло так напугать изуродованное лицо. Любая фотография с места преступления из уголовных дел, которые он рассматривал, была страшнее.
Сейчас я понял, что действительно не знаю отца, так же, как он не знает меня.
До болезни отец никак не мог понять, почему я не изучал право и не стал судьей, как он. Еще больше его озадачивало, почему в пятнадцать лет я так резко потребовал перевести меня в другую школу, даже объявив голодовку.
На следующий день после обеда мне неожиданно позвонила Су Я и спросила, не могу ли я пойти с ней на могилу к ее маме. Я немного подумал, но все же согласился – мне и самому хотелось там побывать.
Увидев Су Я, я удивился. После возвращения в родной город я встречал ее дважды, и каждый раз рядом был Су Кай. Но сегодня, чтобы почтить память их матери, она ждала меня одна.
Су Я сегодня нанесла легкий макияж, и следов печали в ее взгляде не осталось. Она легко запрыгнула в машину и хлопнула меня по плечу.
– Поехали!
Небо было хмурым, но Су Я пребывала в прекрасном настроении и без умолку болтала. Я собирался вести себя сдержанно и почтительно, но невольно поддался ее настрою, и мое состояние постепенно улучшилось. За годы моего отсутствия город сильно изменился, и я не узнавал родные места. Пока мы ехали по обновленным улицам, Су Я показывала сохранившиеся старые здания, и в моей памяти понемногу всплывали обрывки прошлого. Пироги со свининой в ресторане «Сингун». Мороженое на Чунцинлу. Каток в парке Победы. Книжный с комиксами на площади Культуры.
И юность, оборвавшаяся двадцать лет назад…
Кладбище «Синлун» было единственным в городе. В этом была своя польза – при жизни люди были соседями и после смерти оставались рядом. Здесь было так же тесно, как и в городе, но куда тише.
Как только мы вошли на территорию кладбища, с лица Су Я исчезла улыбка. Это напомнило мне, что мы пришли сюда не за ностальгией, а чтобы почтить память.
Су Я быстро нашла могилу своей матери и тщательно очистила участок вокруг. Я хотел помочь, но она молча отказала. Мне оставалось лишь безучастно стоять, разглядывая последнее пристанище этой несчастной женщины. Ее фото, вероятно, было сделано незадолго до смерти: иссохшее, изможденное лицо, на котором горечь проступила еще явственнее, чем двадцать лет назад. Неудивительно – потеряв мужа в молодости, к средним годам она пережила уродство сына и смерть второго мужа от пьянства. Наверное, даже в последний миг она проклинала свою несчастную судьбу.
Закончив уборку, Су Я разложила подношения и принялась сжигать ритуальные деньги[196]. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным – никаких признаков скорби. Пока пачки бумажных купюр превращались в пепел, она что-то тихо шептала – наверное, дочерние признания и слова тоски. Я почувствовал себя абсолютно чужим. Подумав, взял принесенную метлу и развернулся к выходу.
Кладбище было небольшим, а надгробия стояли плотно, поэтому я быстро нашел его. За двадцать лет не изменился только он. Неожиданно могила оказалась ухоженной, без намека на заброшенность. Я взглянул на Су Я: она все так же сидела у надгробия матери, устремив взгляд вдаль. Я опустил глаза на фото на плите. Эта беззаботная улыбка когда-то озаряла меня в бесчисленные солнечные дни, а теперь навеки застыла в камне. Но я завидовал ему – умереть в юности куда лучше, чем до конца дней бороться с водоворотом воспоминаний…
В тот день ему наверняка было больно и страшно. Вот только не знаю, думал ли он обо мне. Чэн Юй, прости меня…
Позади раздались легкие шаги. Я не обернулся, только почувствовал, как чье-то мягкое тело приникло ко мне. Мы стояли так, плечом к плечу, молча глядя на надгробие Чэн Юя. Спустя долгое время Су Я тихо вздохнула.
– Тогда он был таким красивым… – Потом потянула меня за рукав: – Пора идти.
Погода ранней весной переменчива, как настроение ребенка. Не успел я опомниться, как хмурое небо прояснилось. В ярких лучах зелень будто стала еще зеленее, цветы – алее, а теснящиеся надгробия уже не казались такими унылыми. Су Я шла впереди, я – следом. Солнечный свет бросал вперед мою тень, накрывая ее фигуру. Я невольно ускорил шаг, стараясь покрыть ее еще больше.
Вдруг Су Я остановилась, затем резко обернулась.
– Что? – В ее глазах искрились смешинки. – После всех этих лет ты все такой же?
* * *
Чэн Юй с удивлением смотрел на рухнувшие книжные полки и разбросанные по полу книги и, смеясь, ругался:
– Ты, черт возьми, бунтуешь, что ли?
Я молчал, наблюдая, как он суетится, пытаясь починить полки. Через полминуты наклонился и начал подбирать книги одну за другой.
«Чэн Юй, друг… Я знаю твой секрет. А ты – мой».
Мое место было у окна, выходящего на юг. Летом здесь нещадно
