Маска тишины - Наталья Николаевна Тимошенко

Наталья Тимошенко

Маска тишины

Пролог

1651 год, Венеция

Сырой осенний туман окутывал Венецию вот уже который день, по крышам едва слышно стучал мелкий дождь, и даже в зале собраний маскарери[1] было влажно и холодно, словно лагуна дышала прямо в стены. Свечи чадили, воск стекал на дубовый стол, вокруг которого расселись мастера. В воздухе стоял запах старой бумаги, пыли и влажного сукна, которым были прикрыты окна. Лица собравшихся были так же мрачны, как и погода за окном. Некоторые тихо переговаривались, другие же смотрели вокруг из-подо лба, будто ждали подвоха. Повод, по которому они все собрались здесь этим вечером, был настолько пугающим, что никто не рисковал обсуждать его вслух.

— Синьоры, — наконец поднял руку магистр, седой мужчина с тяжелым взглядом. — Мы начинаем заседание.

Тишина воцарилась мгновенно. Никто не решался кашлянуть. В зал заседаний внесли толстый свиток, перевязанный черной лентой, и положили его на середину стола. На ленте уже отпечатались пятна воска — следы прежних собраний. Слух о том, что сегодня решится судьба Бартоломео Вальтерры, которого почти все из присутствующих знали лично, разнесся по городу быстрее, чем лодки по каналам.

Первым выступил писарь: молодой бледный человек с дрожащим голосом. Он начал читать доклад: перечень жалоб, поступивших в канцелярию гильдии. Там были имена горожан и знатных заказчиков, даты, описания «странных происшествий» после ношения масок мастера. Слова были сухие, чиновные, но от них у сидящих в зале мурашки бежали по коже. Писарь дважды запинался, и всякий раз присутствующие начинали шептаться до тех пор, пока магистр не ударял жезлом по столу.

— Хватит, — произнес наконец магистр. — Суть жалоб нам ясна. Пьеро, — он повернулся к молодому человеку, до этого стоящему в тени у стены.

Некоторые мастера, сидящие к нему спиной, вздрогнули: они даже не предполагали, что позади них кто-то есть. На мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитилей.

— Ты подтверждаешь все сказанное? — спросил магистр, глядя на выступившего из тьмы человека.

Пьеро кивнул.

— Я проверил почти все озвученные жалобы, — низким голосом произнес он. — Все подтверждены.

Магистр некоторое время молчал, будто раздумывал над услышанным, и никто не решался нарушить эту тяжелую тишину. Наконец он хрипло кашлянул и сказал:

— Что ж, думаю, у нас нет другого выхода, кроме как исключить Бартоломео Вальтерру из гильдии…

— Но Вальтерра мертв, — заметил один из старших мастеров по прозвищу Дзанни. — Уже почти год его никто не видел.

— Однако его работы остаются, и работы эти позорят всех нас, — возразил ему другой мастер.

— Или губят, — тихо сказал кто-то из угла. Голос прозвучал так глухо, что нельзя было разобрать, кто именно произнес эти слова.

За столом начался спор. Одни говорили о чести ремесла, другие — о страхе, что слухи дойдут до Совета Десяти[2]. Церковь уже задавала вопросы. И если не принять мер, гильдию обвинят в том, что она укрывает Вальтерру и его деяния. Такое не простят никому.

— Его маски носят печать гильдии, — сказал седой мастер по имени Фальконе. — Для толпы нет разницы, кто их сделал. Для людей будем виноваты мы все. Маски нужно уничтожить!

— Уничтожить? — возразил другой. — Это подлость! Сжечь труд мастера — все равно что вычеркнуть его из истории.

— Так тому и быть, — резко оборвал магистр. — Его имя уже вычеркнуто. Мы обязаны спасти свое.

— Но маски… — испуганно произнес один из самых молодых мастеров, Антонио Виери. — Маски Вальтерры гениальны!

Всем в зале было известно, что Виери когда-то был подмастерьем Вальтерры и, быть может, его главным поклонником.

— На твоем месте, Виери, я был бы первым, кто голосовал за предание Вальтерры забвению, — мрачно заметил Фальконе. — Ты был его подмастерьем. А теперь у тебя молодая жена и ребенок, подумай о них. Если Совет Десяти начнет расследование, как ты докажешь, что ни о чем не догадывался? А быть может… — Фальконе наклонился над столом и уставился на Виери тяжелым немигающим взглядом. — Ты и сам перенял его… способы. Может быть, нам стоит проверить и твои маски?

Виери испуганно отпрянул.

— Я… я ни о чем не догадывался!

— Так уж и ни о чем?

— Хватит! — властно приказал магистр. — Я верю Виери. Никто в здравом уме не мог представить, что Вальтерра… — Магистр запнулся, так и не произнеся вслух страшные слова.

Некоторые присутствующие скривились от отвращения, лица других оставались непроницаемыми.

— А что насчет Моранди? — спросил кто-то. — Он виноват не меньше. Почему мы не обсуждаем его?

— Потому что Моранди — не маскарери, — раздраженно ответил все тот же Фальконе. — С ним пусть лекари разбираются.

Магистр поднялся, давая понять, что решение окончательное и обсуждению более не подлежит, махнул рукой писарю. Тот подошел с реестром. Поочередно мастера ставили подписи: кто твердой рукой, кто с дрожью. Лишь двое попытались возразить, но, увидев ледяные взгляды собратьев, промолчали.

Когда последняя подпись легла на свиток, магистр велел внести в зал тяжелую доску с выгравированным именем: Бартоломео Вальтерра. Она еще недавно висела среди прочих табличек на стене зала. Магистр поднял молот и с глухим звуком разбил доску пополам. Осколки отнесли в сторону, будто даже прикасаться к ним было страшно и мерзко.

— Отныне, — произнес магистр, — никто не имеет права хранить или показывать работы этого человека. Где найдем — там сожжем. Где услышим имя — там вытравим его. Пусть исчезнет. Пусть не будет памяти.

Слова эхом разнеслись по сводам. Казалось, даже свечи мигнули и стали гореть не так ярко.

Заседание завершилось. Колокол церкви ударил девять раз. Мастера молча покинули зал; каждый оборачивался к двери, словно опасался, что за спиной кто-то идет. А на улице все так же клубился туман, и в нем можно было различить очертания масок — пустых, безликих, будто следивших за своими создателями.

Глава 1

Наши дни

Аукцион проходил в одном из тех старых домов Вероны, что еще помнят шепот купцов и визиты дворян. Узкие окна разрезали холодные стены на равные части, а мраморный пол был отшлифован тысячами шагов. В зале пахло полировкой, старой бумагой и чем-то чуть сладковатым: то ли вином, то ли свечами, зажженными в бронзовых подсвечниках.

Ряды стульев стояли полукругом, как в небольшом театре, перед ними располагалось возвышение с дубовым столом и массивным молоточком, который уже сам по себе был похож на музейный экспонат. За столом стоял аукционист: сухощавый