Холод на пепелище - Dee Wild

Принцип древовидности времени был безжалостен: чтобы увидеть плоды своих действий, нужно было остаться в прошлом и жить в нём. Время было не рекой, а кроной дерева. И каждый миг предельная точка каждой его ветви даёт трещину, рассыпаясь на веер новых побегов, новых «завтра» и «секунду спустя». И нельзя прыгнуть на другую ветвь – можно лишь медленно вырастать вместе со своей, честно пройдя весь путь по стволу. Вырастать посредством взаимодействий с другими явлениями – словами, касанием, излучением, гравитацией…

Но если сделанные вами изменения никак не затрагивают пространство вашего отбытия, время отбытия в свою очередь останется в том же виде, в котором вы его покинули. Вы можете дожить до него, затем отправиться назад – и вернуться в пространство мгновением позже точки отбытия, избежав непредсказуемого временного парадокса.

Но Тонио нашёл способ взаимодействия со временем – не обойти это правило, а использовать его.

Именно так он и поступил, породив иное будущее для пяти ближайших экзопланет, но ограничив своё влияние на историю Земли до пренебрежительно малого.

Искусственный интеллект, мыслящая машина – дитя нашего страха перед пустотой и голода по вечности – управляла титанической автономной конструкцией, вела её по пределам обозначенного планом сектора пространства в поиске заданных планет, на которых можно было запустить процесс зарождения жизни, чтобы века естественной эволюции породили всходы из этих робких семян.

Т-1 повисал над очередным холодным шаром и терпеливо, век за веком, творил будущее. Обогащал атмосферу, нагревал поверхность, засеивая бесплодные пустоши семенами жизни. Его оболочка, бывшая и материей, и энергией одновременно, впитывала всё – радиационный зной далёких звёзд, рокот гравитационных волн, шёпот реликтового излучения – и, словно в алхимическом тигле, обращала это в жизнь. Он был садоводом, выращивающим миры из пустоты. Но в этом садоводстве вместо любви к цветам была холодная, безупречная логика исполнения замысла. Тонио не любил эти миры – он оптимизировал их. Жизнь была для него наиболее эффективным алгоритмом с заданными параметрами.

А потом он перемещался к следующему камню и повторял процесс. Снова и снова…

Двадцать тысяч лет для него были мгновением ока. Он видел, как рождаются океаны – не за миллионы лет, а как узор, проступающий на холсте под его кистью. Как первый одноклеточный организм, дрогнув жгутиком, делал первый выбор – плыть к свету. Это был не труд – но искусство. И его художник был лишён тщеславия, сомнений и усталости. Он выполнял чистый акт творения.

После того, как задача сотворения миров была выполнена, автономная машина вышла в далёкий космос и в режиме полной гравитационной и лучевой невидимости ждала миллионы лет, чтобы к назначенному времени вернуться в исходную точку, к границе облака Оорта. Оттуда Тонио двинулся бы к Марсу, на новый фронт работ…

И вот тут, в холодных строках телеметрии я нашла подтверждение собственным опасениям.

Директор Ланге солгал. В обход всех инструкций, всех мер предосторожности он изменил код, и Т-1 вышел из спячки не на дальних рубежах, в чистоте облака Оорта. Он «выпал» в наше пространство-время здесь, в шаге от колыбели, в нескольких часах полёта от Земли.

Ланге привёл вчерашнего создателя миров в эпицентр нашего гниения, чтобы тот получше его рассмотрел. И теперь он был прямо передо мной…

* * *

Гибель Земли была предрешена задолго до нашего проекта. Глобальное общество, где кучка денежных мешков променяла будущее вида на личную роскошь среди растущих трущоб, не могло закончить иначе. И это был не видимый коллапс – это было почти незаметное самоубийство в рассрочку, за которое расплачиваться пришлось всем. Даже тем, кто ещё даже не собирался родиться.

Мир не просто умирал – он сгнивал заживо. Биосфера, эта тонкая плёнка жизни, сморщивалась и отслаивалась, как старая краска. Пресная вода превращалась в едкий бульон из тяжёлых металлов и патогенов. Воздух – в ядовитый, колышущийся кисель, в котором даже птицы забыли, как петь.

А люди, слепцы, всё играли в свои игры, пока потолок не начал обрушиваться им на головы…

Температура ползла вверх, ледники таяли, почва пересыхала, а воздух отравлялся, потеряв способность к самоочищению. Жизнепригодных зон становилось всё меньше, пока не стало опасно попросту выйти под солнце. В раскалённой, обедневшей атмосфере незащищённая кожа за считанные минуты покрывалась ожогами – и люди превратились в затворников.

Пыльные гетто под гнётом глобальной англо-хазарской империи засасывали в нищету всё новых людей. Человечество проживало каждый день как последний, погрузившись в инфантильную суету, и самые прозорливые понимали: на Земле люди уже обречены.

Но это понимание было параличом. Зная о конце, люди не восставали – они усиленно потребляли. Жрали, пили, трахались, снимали бесконечные селфи на фоне пылающих лесов и наводнений, как будто апокалипсис был всего лишь новым фильтром в соцсети. Это был коллективный стриминг агонии…

Однако, человеческий дух не собирался сдаваться без боя. Пока одни предавались суете, другие – лучшие инженерные умы – десятилетиями возводили в тундре, в этой одной из немногих альтернатив глобальной «западной» цифровой империи, автономные города-убежища. Рециркуляция воды и воздуха, гидропонные фермы и глубоководные скважины обеспечивали в таких городах сравнительно комфортное существование…

Эти города были не укрытиями – они были инкубаторами избранности. Их стены ограждали обитателей не от атмосферы, не от безжалостного солнца, а от самого человечества. Здесь выращивали не еду, а иллюзию будущего, и самый страшный яд – яд отрыва от корней, от грязи, от боли – просачивался внутрь вместе с очищенной водой.

Города задумывались в первую очередь как научные сообщества, которые должны быть обеспечены всеми ресурсами для многочисленных проектов по спасению человечества. И заниматься нужно было всеми проектами одновременно – начиная с обводнения пустынь и заканчивая роями автоматических сборщиков мусора. Правящая олигархия, впрочем, тоже не осталась в стороне, и вместе с инвестициями в очередь на переселение в комфорт выстраивались владельцы заводов, газет и пароходов.

Но доживать срок Земли вместе с ней, как обычно, придётся самым бедным и обездоленным – тем, кто не сможет попасть внутрь стен. Задыхаясь в пыли, они будут сражаться за каждую каплю воды и кусок пищи, умирать от древних смертоносных болезней, которые проснулись после таяния ледников, и до последнего питать надежды на лучшее…

Но если все трепыхания выброшенного на сухой берег человечества не увенчаются успехом, избранных в конечном итоге настигнет та же самая участь. Просто чуть позже, а, возможно, и намного более болезненно.

Отсрочка не могла стать спасением – она лишь давала возможность осознать свою обречённость в