Трофей из преисподней - Александр Александрович Тамоников
Буторин всматривался в эту пляску теней. Глаза начинали слезиться от напряжения, но мысли текли ровно и размеренно. Он размышлял о «Плутоне», об активизации фашистских диверсионных групп на южном направлении. Враг будет стремиться к Закавказью — это очевидно. Блицкрига не получилось, ресурсов у Германии, да и у подмятой под нее Европы для длительной войны на истощение нет. Гитлеру нужна нефть, редкоземельные металлы. Ему, черт возьми, нужна броня, а значит, молибден, вольфрам. Значит, битва на Волге предстоит страшная. Фашисты попытаются отсечь прикаспийские территории от Европейской части СССР, чтобы мы не смогли помешать ему прорываться на Кавказ.
«Кем я только не был за время работы в разведке, — думал с усмешкой Виктор. — А вот шофером не был. Водить приходилось многие виды техники, кроме самолета, наверное, но чтобы вот так сутками за рулем… Жаль, поймал осколок Чекмарев. Боевой парень, храбрый, надежный. Но он теперь лежит в санбате, а изрешеченная осколками и пулями машина снова бежит по донским степям. Да, война безжалостно перекраивает роли и судьбы».
Он вел машину, слушая дыхание Когана. Сейчас он сидел в кабине рядом и спал, чтобы уже через час сменить Буторина за рулем. Они так менялись весь вчерашний день и всю ночь. Но больше всего Виктор прислушивался к «дыханию» мотора — хриплому, надсадному. Полуторка была стара, изношена, и каждый ее выдох, каждый оборот коленвала давались с усилием. Она пыхтела, кашляла и вибрировала, как замученная лошадь. В кузове, завернувшись в брезент, каким-то образом умудрялись спать, подпрыгивая на кочках, Шелестов и Сосновский. Вообще-то за эти годы, как группа собралась вместе и стала работать, выполняя приказы Берии и Платова, спать все научились в любых условиях. Выработали у организма привычки в условиях военного времени — спать не когда хочется, а когда есть возможность. То же относилось и к еде.
Небо… О, небо здесь, в степи, было не проклятием, а откровением. Когда глаза привыкали, тьма отступала, уступая место великому, немому собору звезд. Они были не просто точками света. Они были россыпью алмазной пыли на бархате, Млечный Путь струился через весь купол, как разлитое молоко, как свет далекой, невозмутимой вечности. Буторин, атеист и чекист до кончиков пальцев, невольно искал глазами созвездия. Вот Большая Медведица, вот Кассиопея… А где-то там, впереди, на вершине холма, стояла их цель — старая обсерватория. Мысль о ней заставляла его сжимать челюсти. Заброшенная, никому не нужная развалюха. Почему она? Почему немцы, рвущиеся к Сталинграду, засылают в наш тыл диверсантов, чтобы завладеть грудой кирпичей и сгнившей арматуры для установки телескопов? В голове прокручивалась информация из обрывков радиоперехвата, о котором рассказал Платов. Упоминания о «Плутоне», секретной немецкой операции. Карты со странными пометками. Логика, его главный инструмент, отказывалась работать. Не хватало данных. Не хватало главного звена.
И от этой неизвестности по спине бежали мурашки. Война была понятна: враг, линия фронта, свинец. А это… это была игра в тени. Немецкие диверсанты, «бранденбуржцы», одетые в красноармейскую форму, были здесь, в этой степи. Возможно, они сейчас тоже едут по какой-то проселочной дороге. Возможно, их командир, такой же уставший, как он, Буторин, смотрит на это же самое звездное небо и торопится к той же цели. Виктор резко дернул руль, объезжая глубокую яму. Машина накренилась, и из кузова послышался сонный возглас. Буторин вытер ладонью мокрый лоб. Нужно сосредоточиться. Дорога. Только дорога.
Степь жила своей, независимой от людей жизнью. В разрывах завывания мотора слышался крик ночной птицы — одинокий и тоскливый. В луче фары на миг застыл, словно удивленный, суслик, затем юркнул в свою нору, в безопасность. Из темноты донесся далекий, едва уловимый вой, похожий на волчий. Но волков здесь нет, есть только бездомные собаки. Эхо войны в мире животных. И все же… Буторин представил обсерваторию. Высокий купол, черный на фоне звезд. Разбитые окна, похожие на глазницы черепа. И тишина. Та самая тишина, что хранит чужие секреты. Что ищут там немцы? Чертежи? Приборы? Или… или саму эту точку? Место, с которого лучше всего видно звезды?
Он посмотрел на небо поверх рулевого колеса, на этот бесстрастный, всевидящий океан света. И вдруг с неожиданной ясностью в его голове возникла интересная мысль. Звезды. Карты. Координаты. Заброшенная обсерватория, которая на старых, довоенных картах все еще значилась как астрономическая точка с точно определенными координатами. Идеальный ориентир для кого-то, кто не может пользоваться обычными маяками. Для кого-то, кто должен прийти с неба. Воздух. Десант? Ночью? Немецкие планеры или парашютисты, которые используют купол обсерватории как знак для сбора?
Мысль пронзила, как ток, и тут же отступила. Нет, слишком просто и откровенно. Таких точек полным-полно, и незачем рваться к этой точке ради только того, что она с самой скрупулезной точностью нанесена на топографическую карту. Нет, тут что-то другое. Дорога пошла вверх, Буторин резко прибавил газу, и полуторка, взвыв, рванула вперед и потянулась в гору, в самое сердце ночи, которая уже не казалась ему просто пустотой. Она была полна угроз и тайн. Теперь он вел машину не просто к руинам. Он вел ее навстречу разгадке, и каждая секунда промедления могла стоить жизни не только его спящим товарищам, но и тысячам других, там, на главном направлении удара. Звезды над головой из безмолвных свидетелей превратились в молчаливых соучастников грядущей битвы. «Что-то я стал мыслить слишком красиво. Не засыпаю ли?» Буторин глянул на наручные часы и толкнул локтем Когана.
— Боря, просыпайся! Смена…
Шелестов проснулся на рассвете и сразу посмотрел на наручные часы. Рядом спали Буторин и Коган. Сосновский вел полуторку, выставив руку в окно. Он ловил встречный ветер ладонью. Участок шоссе был удивительно ровным и не тронутым воронками. Осмотревшись, Шелестов увидел синюю ленту Дона и мост впереди. А заодно и регулировочный пост, на котором все машины заворачивали куда-то южнее, не пропуская к мосту.
— Миша, на сколько еще хватит бензина? — крикнул Шелестов, наклонившись из кузова к кабине.
— Километров на пятьдесят, — отозвался Сосновский. — Но если нам предстоит делать крюк, то встанем посреди поля. До обсерватории, если я не ошибаюсь, километров сто еще по проселкам крутиться. Был бы прямой участок дороги с асфальтом, мы бы
